АНАТОЛИЙ и ФАИНА  ИГНАТЬЕВЫ

 

ВЛАДЕТЕЛЬНЫЙ КНЯЗЬ МЕЩЕРСКИЙ

Исторический роман

 

Словно жухлые листья с засыхающих ветвей осыпаются годы истории с кустов столетий, некоторое время оставаясь ещё видимыми, а потом и они,  и сами ветви падают и сгнивают постепенно, навсегда исчезая в гумусе времени. А историки копаются в этом перегное, пытаясь в кусочках его найти хотя бы махонькое, не вовсе пропавшее событие, о котором можно было бы сказать, что оно всё-таки было. А может и не было? Сомнения, сомнения... Ведь и академики иногда заблуждаются, и летописи пишутся под правителя,  и переписчику  в глаз соринка попасть может. Трудная наука - история. Но какая увлекательная! Хмель её захватывает сильнее, чем водка пьяницу, и тянет, и тянет - а как это было? А как это могло быть? И не оторваться от этого сладкого зелья, и не уйти уже, коли однажды попробовал его.

 

Разноплеменные тумены[1] под монгольским командованием появились на Руси совсем не неожиданно. В 1207 году Чингисхан направил своего стар­шего сына Джучи для покорения народов южной Сибири, в 1209 году двинул многочисленные полчища в области Северо-Западного Китая; в 1219 году пали Бvxapa и Самарканд, в 1236 -  города Булгарии. Всё низовье Итиля (Волги) и верхнее левобережье оказались в руках азиатских пришельцев.

 Об этом русские князья обязаны были знать, и, скорее всего, знали,  но, очевидно, понадеялись на русский «авось» - мол, дальше «поганые» не пой­дут. Однако весной 1223 года эти «поганые», преследуя половцев, вышли к пределам Руси. Половцы запросили помощи. И мог ли  отказать половецкому хану Котяну его зять Мстислав Галицкий? Ведь русские князья зачастую брали в жены «красных девок половецких», и, несмотря на набеги степняков и ответные походы русичей для отмщения, между двумя народами уже возник симбиоз. Половцы приглашались князьями для какого-нибудь грабительского похода на земли соседнего, русского же князя, с которым нападавший даже мог находиться и в родстве, а тот, в свою очередь, звал других половцев для ответного разорения. Беда была в том, что после Владимира Мономаха единой Руси не стало. И всё это

хлипкое образование, состоявшее из множе­ства княжеств давно бы рассыпалось в прах, ежели бы не покоилось на не­зыблемом основании языка русского и святой веры православной. Поэтому, когда появлялся общий противник, князья выступали всё же сообща.

Так и случилось в мае 1223 года, когда три русских князя, все трое Мстиславичи: Киевский, Черниговский и Галицкий - приняли  решение выступить против монголов в союзе с половцами . Монголы прислали послов со сло­вами «. . .мы ничем не оскорбили русичей: не входили к вам в землю; не брали ни городов, ни сёл ваших, а хотим единственно наказать половцев,  своих рабов и конюхов...» Князья отвергли предложение совместных дей­ствий против половцев, а послов убили. Поступок непонятный.  Ско­рее всего обыкновенная гордыня обуяла князей - подумаешь, какие-то ко­чевники,  нехристь поганая! Однако от этой нехристи последовало грозное пре­дупреждение: «Итак,  вы слушаетесь половцев, умертвили наших послов и хо­тите битвы? Да будет! Мы вам не сделали зла. Бог един для всех народов; он нас рассудит».

31 мая противники  встретились на берегах реки Калки. Перед этим случилась небольшая стычка с передовым монгольским отрядом, в которой русичи легко победили и потому ещё более  уверовали в свои силы.

Между князьями не было единства в принятии решений о дальнейших дей­ствиях , и князь Галицкий по прозванию Удатный (удачливый, счастливый), не дожидаясь остальных, самонадеянно, в предвкушении воинской славы, напал на монголов. А те применили свою обычную тактику - сделали вид, что убега­ют. Русичи с половцами устремились за ними, но тут мышеловка захлопнулась, убегавшие, вдруг развернувшись, пошли в атаку, ударили и с флангов, половцы, не выдержав натиска, побежали, их конница смяла русские порядки, воз­никла неразбериха, паника, и началось избиение.

Не успев толком «изготовиться к битве», погиб вместе с одним из своих сыновей князь Черниговский,  Мстислав же Галицкий спасся,  «прибежа» к Днепру, сел в лодку,  остальные же приказал изрубить, опасаясь по­гони,  а то, что этим он обрекает на гибель остатки  своей рати, его, очевидно, не очень-то и волновало.

А Мстислав Киевский во время побоища сидел в своем укрепленном городке,  по летописи - «на горке каменной», и наблюдал за побоищем. И даже с места не тронулся! Монголы, перебив галицкие и черниговские полки, подступили и к нему. Но за три дня боев так и не смогли одолеть киевлян, и тогда пошли на хитрость, предложив за выкуп отпустить всех. Киевляне согласились, и   были тут же перебиты.А плененный Мстислав Киевский вместе со своими зятьями закончил жизнь под досками пирующих на них победите­лей. Так бесславно завершилась первая битва с воинственными пришельца­ми,  в которой при надлежащем единстве русичи вполне могли не только вы­стоять,  но и победить, так как численность их войск, если судить по летопи­сям,  превышала монгольскую раза в три-четыре.

Многие  стыдливо-снисходительно обходят этот и другие подоб­ные моменты в нашей истории, хотя по ним, если отложить в сторону заказные летописные славословия тогдашним князьям,  можно ясно увидеть их истинные лица.

Как правило беда, случающаяся в государстве происходит не из-за трусости или лености его населения, в которых и поныне ушлые люди любят об­винять терпящие бедствие народы, а из-за невеликого ума правителей, не уме­ющих,  а подчас и не желающих заботиться о нуждах своих подданных.

Возникает вопрос: а если бы русичи не вступили в союз с половцами против монголов, пошли бы те на Русь? Ответ однозначен: пошли бы. Орда, которая к тому времени вобрала в себя множество племен и народов, уже не могла не идти вперед и вперед, захватывая всё новые города и земли,  и, наверно, сам великий Темуджин*, будь он жив, не сумел бы остановить движе­ние этой лавины, ибо, однажды сорвавшись с высокой горы, она всё равно до­катится до точки своего иссякания.

В 1237 году монгольская армия вторглась в пределы Руси. Первой на её пути, как и потом на протяжении двух с лишним столетий, оказалась многострадальная Рязань. Город был разграблен и сожжен. На эту тему напи­сано много , и говорить что-то ещё нужды нет: случилось то, что и должно было случиться. Повторился синдром Калки - героически оборонявшимся рязанцам никто не помог, да и не думал помогать: ни из Владимира, ни из Кие­ва. Великие князья петушками сидели каждый на своем заборе и молились, как в том анекдоте, когда жители Тамбова, впервые увидевшие едущий по железной дороге паровоз, испугавшись, стали уговаривать его: «Матушка загогулина,  не ешь наш город Тамбов, поверни на Пензу».

И неудивительно, что к 1243 году почти вся Русь была уже завоевана монгола­ми. Однако тотальной оккупации не последовало. Обложив население данью, завоеватели отошли в Поволжье, где в низовьях реки Итиля-Волги построили город Сарай, ставший столицей Золотой Орды.

После первых страшных ударов на Руси наступила тревожная тишина. В русских городах монголы оставили отряды  с баскаками во главе для сбора ясака, которые в 1263 году были заменены наблюдателями в ранге послов, а сам сбор дани переложили на русских князей. Князья же для получения права на княжение стали ездить в Сарай за ханскими ярлыками. Право­славная церковь была освобождена от всяких налогов, однако митрополит, хотя и назначался из Константинополя, утверждался тоже в Орде.

Иногда монголы совершали грабительские походы в русские земли, но в основном раздробленная страна управлялась князьями, которые, несмотря на так называемое «монголо-татарское иго»,  продолжали как ни в чем не бывало ссориться и воевать друг с другом, нередко приглашая и монголов в помощь себе. А те опустошали все земли, по которым проходили. И особенно винить их за это нельзя, ибо в те времена грабеж чужих земель и народов был самым обыч­ным занятием не только монголов, но и всех прочих, имевших силу для этого.

Здесь для полного понимания дальнейших событий совершенно необходи­мо сказать и о другом высокоразвитом государстве, попавшем под каток мон­гольских туменов. Это Волжско-Камская Булгария. В русских летописях эта страна упоминается более всего в связи с грабительскими походами князей на булгарские города, которые совершались со времен Мономаха и продолжались даже при монголах. Значит, было что грабить.  О значительности и силе древ­ней Булгарии говорит хотя бы то, что при первой стычке в 1223 году лучшие монгольские полководцы потерпели здесь поражение. И упорное сопротивление захватчикам продолжилось не только в 1236 году, когда страна была всё-таки завоевана, но и после. Поэтому монголы нещадно вырезали местное население,  уводили в плен, разрушали города, деревни, жгли всё вокруг. Может быть и

из-за этого судьба двух государств - Руси и Булгарии сложилась по -разному.­ Если Русь, номинально подчиняясь Орде, оставалась в какой-то мере все же самостоятельной величиной, то Булгария постепенно заселялась пришельцами, уцелевшее коренное население перемешивалось с кыпчаками и другими тюркскими племенами, благо языково-этническая схожесть способствовала этому, и к середине ХУ века уже образовалось новое государство, названное в русской истории Казанским ханством.

Не избежала общей участи и Мещёра. Эта затерянная среди глухих лесов и болот полумордовская,  полурусская земля, принадлежность и границы которой всегда были размыты и спорны, после завоевания монголами была превращена ими в плацдарм баскачества. У русских князей не было ни сил, ни возможнос­тей контролировать Мещёру, и она надолго выпадает из истории, иногда лишь непокорностью мордвы напоминая о своем существовании. Однако этой земле была уготована особая судьба.

В самом конце ХШ века, во время междоусобицы между ханом Тохтой и влиятельным темником Ногаем, из Орды откочевал Бахмет из знатного рода ши­рин.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

В год 1239 на пятый день после Рождества Христова из-за Оки подул холодный порывистый ветер, погнал по небу серые низкие облака, и из них иногда, будто горохом бросал кто-то, сыпало на землю ледяной крупой. Порой и сол­нышко,  как жёлтый птенчик из гнёздышка, несмело свешивалось с облачка и как будто грело даже, но не до сугрева уже было - зима лютовала.

Из Городка через задние ворота в сторону леса с плачем и причитаниями выезжали груженые скарбом сани с бабами и детьми, приостанав­ливались,  женщины бросались на шею мужьям, целовали сыновей, пытаясь продли­ть мгновение расставания, а мужчины в доспехах и при оружии хмуро стояли в ожидании, поторапливая уезжающих.

Пятилетний Фимка хоронился в заросшей бурьяном яме возле родительской избы и очень бо­ялся,  что его, как остальных братьев и сестёр, увезут в лес. Он не хотел в лес. Там было темно и жутко, а по ночам выли волки, и всегда шуршал и бе­гал кто-то.  Бабка Матрена говорила, что это леший ходит: «Вот слухать ба­тюшку с матушкой не будешь, леший тебя и утащит». -  «А он, этот леший, и так ведь утащить может», - думал Фимка, забираясь подальше, чтобы не нашли ненароком. Но матушке в спешке недосуг уже было пересчитывать чад своих мал-мала меньше, и про Фимку забыли.

- Как там? - крикнул, задирая голову на сторожевую вышку, боярин Хлопоня. - Не видать?

- Не видать пока, - ответил дозорный.

Едва женихаться начавший Микитка, по прозванию Беляк, стоял на верхо­туре, и ветер трепал пряди его длинных светлых волос, выбившихся из-под шапки.  Когда проглядывало солнышко, волосы эти вдруг окрашивались в красное, и Хлопоня крестился торопливо: « Свят, свят... Нехорошо это, не к добру...»

А в небольшой деревянной церкви шёл молебен. Не пожелавшие хоронить­ся в лесах старики и старухи во главе с батюшкой Макарием истово молились Господу. Авось вспоможет, авось защитит Господь. А коль и помирать придёт­ся,  то и ладно уж - своё пожили. Однако жутко было. Давеча из Мурома три молодухи прибежали, сказывали, что моголы почти  всех перерезали, мальцов даже не пощадили, а город спалили начисто. Спасибо монахам: через подземный ход в монастыре людей наружу выве­ли. Хорониться надобно…

«Может, и пронесёт, - успокаивал себя Хлопоня, - может, стороной пройдут.. .Два года тому как Рязань и Суздаль порушили, Владимир, Ростов, а до наших мест ведь не дошли...Да и на кой им глухомань эта...Господи, Гос­поди,  откель беда такая - не слыхано, не видано, то ли моголы, то ли татары.  Как черти из преисподней вылезли...За грехи, за грехи...»

- Идут!- звонким голосом крикнул дозорный с вышки.

- Много ли?- встрепенулся Хлопоня.

 Сердце сжалось тоскливо – не пронесло.

- Верхами. Много.

- Боле сотни али нет? - с надеждой ещё спросил Хлопоня.

- Намного боле, конца нету, - ответил Микитка.

- По местам!- приказал Хлопоня воям.

А сам, тряся большим своим брюхом, придерживая болтающийся меч, побе­жал к воротам, где слуги усаживали в возок боярыню, а та упиралась, не желая садиться.  В возке уже сидели пятеро детишек боярских в шубках, и две младшенькие девочки смеялись над матушкой, как она слуг отталкивает, а они не подчиня­ются - никогда такого не было.

- Давай, матушка! Давай! - с силой затолкал Хлопоня супругу в возок.-
Поезжайте на зимовники. Да пошибче. Нехристи тут уже.

- А как же сам-то? - зарыдала боярыня.
        Но воины уже закрывали за возком ворота.

- Как Бог даст, - негромко, скорее для самого себя, устало ответил Хлопоня.

Измучился он за последние дни, извелся весь, брюхо, вон, не опало, а ли­цом осунулся, глаза ввалились, и брыли на скулах, как у старого пса, отвис­ли. Кончилась жизнь боярская сладкая, нутром чуял, навсегда кончилась.

Воины поднялись на бревенчатые стены, и Хлопоня тоже встал на стене над высоченной кручей. Внизу - Ока, обрыв отвесный, отсюда не полезут.

- На лесную сторону перейдите, - приказал стоявшим возле воинам.

 Сам тут остался. «Конец, - думал обреченно.- Что он сделает со своими пятью десятками? Супротив сотни, ну, двух по крайности постоять ещё можно было бы...»

- Подходят!- крикнул дозорный.

И в этот момент слева из-за горы выскочили  всадники в островерхих меховых шапках, поглядели наверх на городок, крутанулись на месте, пустили стрелы и ускакали. А на стене вдруг повалился на колени один из воинов - Вестимка. Стрела угодила ему в шею, как раз в жилу, и кровь тугой струй­кой в такт сердцу забила из ранки. Вестимка ладонью зажал шею, пытаясь остановить уходящую жизнь, но ярко-алые ручейки не слушались, пробивались сквозь слабеющие уже пальцы и текли на дощатый настил. Когда Хлопоня заметил это и подошёл, Вестимка лежал уже, и кровь не била, а текла почти ровно, останавливаясь постепенно.

- Вестимка ! - подбежал  Матюшка. - Друже...И как же ты...

Хлопоня поднял стрелу, валявшуюся тут же на досках. То ли сама, ударив, выпала, то ли Вестимка её выдернул… Подумал с тоской: «Однако, далече пусти­ли нехристи - пожалуй, наши так не долетят».  И снова сжалось сердце, тес­но стало в груди, душа томилась, предчувствуя недоброе.

Тут внизу,  из-за бугра, неспешным шагом   выехали всадники и стали останавливаться в отдалении, у Оки, постепенно заполняя всё простра­нство перед рекой. У каждого, кроме ездовой, были и ещё кони, и вскоре их ржание и гор­танный чужой говор перекрыли все звуки окрест. А потом показалась странная пешая колонна человек в сто. Их, как стадо овец, гнали плетками ехав­шие сзади всадники, иногда лениво щёлкая по ногам отстающих. Хлопоня не сразу понял кто это, потом только разглядел. Да свои же! Али муромские,  али ещё где в полон взяли...Что делать? Много супостатов, шибко много - не выдюжить. Слух как-то был, будто бы один град ворота моголам отворил,  и те никого не тронули...

Молодой хан  ехал почти в самом конце своего войска, за ним с де­сяток волов везли большой круглый шатёр.

- Они с леса обходят, - крикнул Микитка.

-Не стрелять, - приказал Хлопоня.

Внизу от войска отделились двое конных и направились к дороге, что вела наверх в Городок. Дорога в горе была, будто в ущелье, зажата с обеих сторон отвесными каменистыми стенами, и её стерегли несколько воев.

- Сходи, впусти, - сказал Хлопоня Матюшке, всё ещё стоявшему над Вестимкой.- Переговорщики это.

Двое конных подъехали к Хлопоне, и он сверху разглядел их. У одного рожа круглая и глаза щелочками, явно могол, а вот второй, кажись, из наших,  потому как белобрысый. Могол сказал что-то, и толмач перевёл:

- Великий хан  велел сказать тебе, что крови он не хочет. Тебе надобно дать коней и еду, а воины твои пусть с нами идут.

- Мне подумать надо, -ответил Хлопоня.

- Думай, - перевёл белобрысый. - Только хан ждать не любит.

И поехали назад, не торопясь и не оглядываясь даже, уверенные, что всё будет по-ихнему.

- Что делать станем, братья?- обратился Хлопоня к воинам.

Все молчали, только Матюшка буркнул себе под нос, скорбел, видно, о

друге:

- Зараньше уходить надо было...

- Дак кто же знал, что их стоко будет, - повинился Хлопоня.- Поздно уходить.

И, посовещавшись, решили всё же отворить ворота. В этом случае надежда, хоть и маленькая, но все-таки оставалась. Так жаль было Хлопоне всего вокруг - пожгут ведь, потопчут, испоганят, а он тут сызмальства каждое бревнышко знает, собственными руками пощупал. Да и ставил Городок ещё при Юрии Владимировиче и Андрее Юрьевиче прадед его, славный боярин Прокопий. Может, даст Бог, и обойдётся всё...

Часть войска вошла в ворота, но большая осталась за ог­радой. Входили смирно. Русские воины отошли к церкви, тут у храма как-то спокойнее было, а Хлопоня встал возле вышки, ждал хана. И молился про себя: -  «Господи, Господи, помоги, пронеси эту напасть, избави нас...»

Моголы, видя его богатые доспехи, что-то говорили между собой, пересмеивались, но вежливо объезжали сторонкой. У каждого по два колчана со стрелами, у иных и два лука, копья с крючьями, мечи кривые, на многих латы из толстой кожи, и у коней тоже морда с шеей защищены. «Стрелой, пожалуй,  не пробьёшь», - думал Хлопоня, оценивающе разглядывая чужаков. Среди мого­лов попадались и рыжие, и с продолговатыми лицами, похожие более на кыпчаков или булгар.  Въезжали они не гурьбой, не кучей, а строй­ными рядами и сразу же располагались вокруг русских воинов, упреждая воз­можное нападение. И чувствовался в том железный порядок, когда без при­каза никто и чихнуть не посмеет.

Хан в сопровождении своих нукеров* въехал в ворота, и перед ним сра­зу же будто просека образовалась - все татары расступились в почтении. Нукеры были в кольчугах и латах, и у каждого по два меча - один прямой,  как у русичей, а другой кривой.  Сам хан был в собольей шубе. Лицо скуластое,  бороденка с усами реденькие, глаза раскосые, хитрые.

- На колени! - приказал один из нукеров. Толмач перевёл.

Хлопоня не сразу понял, что это ему сказано, а хан сверху с интересом разглядывал его, улыбался  снисходительно, как обычно улыбается хозяин угодившей ему собаке, ожидая от неё следующего угождения.

- На колени! - повторил нукер приказ.

Хлопоня понял, что это ему, и кровь бросилась в голову. Рука сама потянулась к мечу, но кто-то сзади ударил его по ногам, и они подломились. Хлопоня тут же стал вставать, но его опять ударили, и он упал всё-таки на колени. Хан рукой показал, мол, иди сюда, поближе. Два могола взяли Хлопоню под руки и подтащили к нему. «Терпи, - приказал себе Хлопоня, стиски­вая челюсти. – Терпи».

И, может быть, все бы и обошлось, но в этот момент что-то сверху упало на круп коня хана. Моголы, тут же глянув, заметили Микитку на вышке, и десятки стрел полетели в него. Пора­женный ими Микитка уцепился было за лестницу, но пальцы, ослабев, разжались, и он рухнул вниз. И лежал весь утыканный стрелами, а его .длинные льняные волосы, как крылышки убитой горлицы, распластались по натоптанному снегу. Хану подали предмет, упавший сверху. Это оказался всего лишь кусок берес­ты с письменами, выпавший из-за пазухи  Микитки. «У попа Макария грамоте обучался...» - с тоской вспомнил Хлопоня. И так тошно стало. «Не надо было отворяться, - пожалел он о содеянном.- Эх, не надо было...Всё еди­но погибель».

А хан, повертев бересту, равнодушно выбросил её и милостиво протянул боярину ногу, обутую в красный сапожок.

-Убу!- сказал один из державших Хлопоню.

-Целуй!- перевёл толмач.

Хлопоня налитыми кровью глазами недобро глянул на хана и стал жевать губами, набирая слюну в пересохшем рту. Ему, боярину, целовать сапог нехристя?! Да пропади всё пропадом! Хан ждал, однако, начиная озада­чиваться промедлением уруса, и тогда Хлопоня, перекрестившись, что уже и вовсе насторожило моголов, вдруг рывком, пересилив державших, привстал и смачно харкнул в хана набранной слюной. Его тут же осадили, заломили руки, с хрустом сломав одну, а хан в гневе рубанул рукой по воздуху. «Ну тварь!- успел подумать Хлопоня.- Утрёшься теперь!» Как вдруг что-то сильно ударило его по шее, мир странно качнулся, полетел, завертелся и исчез вовсе. А срубленная голова его, мелькая белками закатившихся глаз, оставляя кровавый след, кувыркнулась по снежку и успокоилась возле Микиткиных волос.

В тот же момент Матюшка со звериным ревом бросился на моголов, за ним другие воины, и началась сеча. Но недолгая - русских перебили тут же, всех до единого.  В церкви молящиеся затворились. Моголы начали было ломать двери, но хан приказал коротко: - Сжечь!

Он недоволен был собой, что поторопился, что так скоро решил участь этой урусской собаки. Помучить надо было, заставить лизать подметки сапог,  которыми  ступала нога потомка великого Темуджина.

Церковь обложили соломой и подожгли. А изнутри все еще доносился басови­тый голос батюшки Макария, читавшего отходную молитву, да иногда - ста­рушечьи причитания. Дубовые стены занимались медленно, не желали гореть, но огонь долез до крыши, и гуд, и треск пошёл,  пламя поднялось выше вязов.  Дым проник внутрь храма, и там заголосили, закричали жутко, по-звериному, двери задергались, видно, кто-то пытался отворить, но моголы снаружи при­пёрли их кольями. И крики вскорости затихли. И голос батюшки оборвался на полуслове, а следом рухнула крыша. Огонь и искры брызнули во все сто­роны,  от жара стали заниматься ближние избы. Моголы заторопились, по­бежали шарить по домам в поисках добычи, но мало что осталось в  Город­ке - всё ценное вывезли.

К вечеру моголы прошли на другую сторону обширного оврага, где в лесу был небольшой монастырек и ограбили его. Двух монахов, пытавшихся защитить свои святыни, убили, а вот сам монастырь хан жечь не велел. Гро­зен был потомок Темуджина, но верил во всех богов, и нехорошо было на ду­ше, что приказал молельню урусскую сжечь. А вдруг ихний бог видел все?..

К полудню следующего дня с холодной стороны  опять подул сильный ветер, закружил позёмкой, зашумел, загудел в сучьях опаленных вя­зов, и понеслась снежная круговерть, разметая золу на пепелище, пригибая языки пламени.  Следом ударил снежный заряд, потом ветер утихомирился, всё успокоилось, случилась оттепель, и крупные лохматые снежинки начали па­дать с хмурого неба на недовольно шипящие угли.

И мир вокруг стал постепенно делаться беленьким и чистеньким, лишь в нескольких местах легким туманцем шевелились дымки, да иногда взбрыкивало и пламя, поедающее остатки головешек. Присыпало снегом все кру­гом: и само пепелище, и остовы печей, и кровь, и тела погибших, и косточки заживо сгоревших, а снег всё шёл и шёл, будто по-родственному старался прикрыть наготу и боль земли русской.

 

Г Л А В А 1

 

Бахмет сын Усейнов из знатного рода ширин кочевал вдоль правого бе­рега Итиля,* забираясь всё дальше и дальше вверх по реке, потом, свернув в сторону, к июню вышел на берега Мокши. Уходили от засухи в степи, от бес­кормицы,  а главное - от замятни, случившейся в Орде между ханом Тохтой и Ногаем.

В середине лета на Мокше было жарко и сухо почти как на юге, но травостой здесь поднялся выше человеческого роста, и Бахмет был доволен -кормов много. Он любил лошадей более нежели людей, душой тосковал, когда случалось, что от голода кони падали, и приходилось забивать их.

Было утро. Легкие облака шли по небу, но дождя не предвиделось. Кочевье расположилось вдоль кромки леса. На обширном лугу у реки пасся скот, кони ходили тут же, два горбатых  верблюда важно шествовали между ними, мужчины, неторопливо переговариваясь, доили кобылиц, из казанов на кост­рах вкусно пахло шалюном,* а вездесущие мальчишки с гиканьем носились по берегу, палками, как саблями, ожесточенно сражаясь друг с другом.

«Багатуры*...» удовлетворенно думал Бахмет. В сопровождении нукеров,  на рослом саврасом жеребце он объезжал курень,* и воины уважительно привет­ствовали его.

Легкий ветерок дул с Мокши, шевелил его седоватую бороду, забирался под полы вязаного номрога*, приятно освежал тело; воздух был чист, и пахло травами почти по-степному, и всё было хорошо, и было бы ещё лучше, ежели бы не весть из Сарая, которую доставил гонец. Он долгожданную пайцзу* от хана Тохты привез и письмо,  в котором писано было: «Говорю тебе, Бахмет Ширин,  дуют ветры из степи, как дыхание из одной груди, неразделимые. Ты против меня плохого не делал. А потому я, царь твой, жалую тебя улусом на ночной стороне,  где Мухши-су, а далее,  что сам возьмешь».

Добрые вести привез гонец, только вместе с ними будто горечь полынную в чашу со сладким молоком кобылицы плеснул - умер старый Ногай. На реке Ак-су в местности Куканлык войско Тохты наголову разбило Ногая. Но многие люди его спаслись, потому как тайные слова знали. Уходили и кричали:

- Итиль-Яик! Итиль-Яик!

И воины туменов* Тохты, думая, что свои идут, отставали, назад ворочали. Сам же Ногай не уцелел. Какой-то безродный пёс урус, не ведающий ни обычаев,  ни законов великого Темуджина, отрезал ему голову. Как барану. Бешеного уруса Тохта убил, конечно, но что с того - пыль она и есть пыль - сверху из седла никому не заметная. А жаль было старика. Столько вместе пережи­то...Да ведь и самого Тохту Ногай на ханство ставил. Чуял и раньше Бахмет,  что к добру эта брань не приведет, говорил даже Ногаю, но разве с одно­глазым поспоришь...Потому и ушел, человеком длинной воли* стал.

Ехал Бахмет и думал, и взгляд его серых сумрачных, как у волка, глаз был устремлен внутрь себя. Нижняя челюсть слегка выдвинулась вперёд, на продолго­ватом лице, на щеках ещё отчетливее сделались давно обозначившиеся склад­ки, редковатые усы с бородкой топорщились, словно шерсть на загривке злой собаки. Ехал и жевал сухими обветренными губами, играл желваками на скулах, подставляя лицо ветерку с Мокши, думал с сомнением: «А родит ли  Амаджи-хатун* сына?»  Ни одного ведь не осталось. Двое сгинули в горах у злых касогов,* а любимый Нури - могучий барс, надежда и отрада, против его воли  с Ногаем пошел и погиб. Год уже минул... После того отложился Бахмет от Ногая, да, видно, раньше надо было... Говорил ведь имам  из Сыгнака, как в книге пророков написано - коль сам по себе поделился улус, то улусу тому не сдобровать. Так и вышло.

Бахмет вернулся в свою юрту.  Баурчи* подал шалюн с кумысом и архи*. Водку Бахмет отстранил, а кумысу напился вдоволь, наелся душистого от трав,  пахнущего степью шалюна и, отяжелев от еды, лег на подушки, заботливо под­ложенные слугой. Но тут снаружи послышался стук копыт. Это вернулся с ве­чера ещё посланный разведывательный отряд под командованием юногоХайдара,  племянника Бахмета. Ему только что исполнилось шестнадцать, у него ещё не было своей хатун, но за отвагу и смелость его уже назначили десятником,  и, сходив в свой первый поиск, он был горд этим и торопился доложить об увиденном. Нукеры у входа задержали его, но Бахмет приказал впустить.

- Люди на Мухши! Люди! - воскликнул Хайдар, едва переступив порог юрты,  нарушив все обычаи.

Голос его дрожал от возбуждения, ноздри широкого носа вздрагивали, а ли­цо с темными, шалыми, одновременно от усталости и гордости и от нетерпения услышать похвалу, глазами сияло, словно огонь в очаге.

Бахмет оперся на локоть, а потом и вовсе сел, с усмешкой глядя на племянника. И под этим взглядом тот осекся.

-Что за стадо баранов ворвалось ко мне в юрту? - спросил Бахмет, нахмурившись.- А ну, подойди.

И, дождавшись когда Хайдар приблизится в поклоне, Бахмет своим кривым от старого ранения указательным пальцем, как клювом постучал по лбу племянника, назидательно приговаривая:

--Ты - Ширин! Ты - волк! Вожак! А не заяц трусливый. Понял?

-Понял, ата,* - виновато ответил Хайдар.

-Говори, - кивнул Бахмет.

Он любил Хайдара. Племянник напоминал ему погибшего сына Нури: такой же статный, рослый, и на коне, как беркут в полете.

-В полдня перехода чужие воины, - сказал Хайдар, стараясь говорить мед­леннее,  весомее.- Около сотни . Стоят на лугу. Рассвело уже, и близко
не подойдешь, но, кажется, из наших...

-Так наши или не наши? - усмехнулся Бахмет.- И все ли наши обниматься с нами станут?

-По говору - наши...

Приятная тяжесть от сытного обеда, опустившаяся в живот, теперь дошла и до головы, и ощутимо потянуло в сон. Бахмет откинулся на подушки и спросил с ленцой уже, успев просчитать , что сотня воинов, кто бы они ни были, ему не помеха.

-Сотня, говоришь?

-Не больше...

-Яхши.* А теперь бери своих людей и иди назад. И узнай, что за народ,куда идут, зачем идут. Тогда и доложишь. Понял?

-Понял, ата, - поклонился Хайдар.

Бахмет, проводив его взглядом, усмехнулся: «Какой лось вымахал! Да и подрасти ещё должен...  Надо Ильбеку подсказать, что и кобылку пора жеребчику. Вон у Мамута газель какая...»

- Акай! – позвал нукера.

 Рослый Акай вошел с поклоном.

-Вели Мамуту послать дозорных по Мухши, - приказал Бахмет, - вниз и вверх. И в лесу пусть тоже лучше глядят – чужие появились.

- Слушаюсь, - поклонился Акай.

- И ещё - Урчу позови, - добавил Бахмет.

Юная Амаджи, выйдя из-за занавески, подластилась к нему, устроилась рядом, тонкими пальчиками стала щекотно перебирать ему бороду. Спросила как бы между прочим:

-Мы остаемся здесь?

Всевышний Амаджи умом не обидел, и Бахмет иногда советовался с ней -  женский ум порой оказывался гибче прямолинейного мужского рассудка.

- Если бы тучи, как стада оленей, сами по себе ходили по небу в любую сторону…- вздохнул Бахмет.- А ты не хочешь?

-Как ты, - ответила Амаджи, нежно прижавшись к нему.

Бахмет обеими руками обхватил её черноволосую головку,  почти всю уместившуюся в его больших ладонях, и, заглянув в совсем близкие цвета зрелого терна глазищи, спросил тихо:

-Багатура мне родишь?

Амаджи согласно кивнула, и её маленькие руки уже ласково обхватили его шею, но Бахмет слегка отстранил её. Амажди куснула его за ухо и спросила шепотом с явной подначкой:

-А как же я рожу?

И тут же вскочила, шаловливо ускользая от его загребущих рук, пытающихся поймать её.

Вот за такую непредсказуемость Бахмет и любил Амаджи. Она как огонь из китайского зелья, вспыхивала и гасла, и тут же снова вспыхивала, и он
никогда не знал её следующее действо. Но с ней ему было хорошо. Вторая жена Мульдур, хотя и была горяча, но Бахмет посещал её лишь когда выпивал мно­го архи и насильничал по-звериному. Однако той это нравилось. А вот Амаджи обиделась бы. Самая первая жена, Урум-хатун, была уже старовата для забав,  но с неё началась его мужская жизнь, и Бахмет иногда заходил в её юрту, и они разговаривали мирно и степенно, отрешась от всяких супружеских пополз­новений.

Нукер у входа доложил о приходе Урчи, и Бахмет отослал Амаджи.

Старый Урча с помощью слуги осторожно, дабы не коснуться порога, перелез через него, поклонился.

– Садись, гуай,* - кивнул Бахмет.

Урча сел. Аксакал Урча был так стар, что ему уже не приходилось брить голову, ибо она и без того вся сплошь блестела как медный казан, а в куцей бороденке осталось всего несколько десятков волосков, и морщинистая кожа подбородка про­свечивала сквозь них. Он помнил самого Темуджина! Но забыл, когда родился,  потому как это было так давно, что годы терялись в дымке времени, и иногда Урча путал некоторые события своей жизни – то ли они были в действительности, то ли кто-то некогда рассказал ему о них.

Баурчи подал аяки* с кумысом.

-Тохта мне пайцзу прислал, - сказал Бахмет, отпивая из чашки, - Велит места по Мухши взять. Что скажешь, гуай?

-Ежели рака выкинуть на берег, - пошевелил безгубым, провалившимся из-за отсутствия зубов ртом Урча, - то он к воде поползет, а ежели раскорячится, то сдохнет.

-Яхши, - улыбнулся Бахмет, - говори. Кажется, ты раньше был тут?

- Мухши-су я помню, - сказал Урча.- Охота хорошая, и кормов много, а лю­дей мало. Но злые все как собаки, мордва называются.

-А урусы?

-Урусы на другой стороне большой реки. Там ихние города.

-А этот улус не под ними?

-Говорят, до нас они мордву воевали, хотели тут сесть. Но теперь я не знаю - давно было...Да ты, бек,* спроси у наших кыпчаков. Они с ханом Туданом сюда ходили.

-Яхши, - кивнул Бахмет, - спрошу. - И улыбнулся шутливо: - А что, гуай, думаешь, раку к Мухши ползти надо?

-К воде, досточтимый бек, к воде, чтобы дыхало не пересохло, - также отшутился Урча и засмеялся с хрипотцой, но тут же закашлялся.

-Ладно, гуай, ступай. И пусть Аллах продлит дни твои.

И взглядом проводив с трудом передвигающегося старика, подумал: «Ско­ро уже Всевышний позовет его в свою степь...И пусто будет в курене без Урчи. Люди при нем рождались, жили  и умирали в боях и от болезней, и снова рождались, а он будто всегда был, и к нему настолько привыкли, что отсутст­вие его станет, как внезапное исчезновение луны при затмении, - так же непонятно и удивительно».

Красномордый, с оттопыренными ушами рыжий десятник из кыпчаков, при­сланный Урчой, переступив порог, сразу опустился на колени.

-Милостивый бек...- начал он, придвигаясь к ичигу* бека, с намерением поцеловать его.

Но Бахмет отодвинул ногу. Хотя и говорила уже почти вся Орда на кыпчакском, и самих кыпчаков в туменах добрая половина была, однако среди монголов старое пренебрежение ими сохранялось. Рабы наши, конюхи наши, с презрением говорили о них.

Десятник подробно рассказал Бахмету, как он лет шесть-семь тому на­зад ходил в туменах Тудана по этим местам. В общем его рассказ совпал с рассказом Урчи. Подумав, Бахмет велел созвать диван.*

В большой шатер пришли все знатные ширины. Слева и справа от бека на высокие подушки сели  два его брата - Ильбек и Тайджу, вровень с ними военачальник Мамут, а остальные расположились на местах пониже.

Слуги подали еду на низенькие столики, поставили кувшины с архи и кумысом. И все принялись смачно жевать вареную конину и  баранину, макая куски мяса в соленую воду, запивая их напитками. Несмотря на принадлежность к одному роду, в шатре собрались люди самых разных верований. Тут были и последователи Пророка Мухаммада и приверженцы древнего монгольского культа Тенгри,* а кое-кто,  из-за боязни ошибиться, поклонялся и вовсе всем богам сразу или поочередно в зависимости от обстоятельств. Бахмет считал себя мусульманином, но спокойно пил архи, а иногда и ел кабанятину. Тайджу вслед за старшим бра­том тоже называл себя мусульманином, однако в случае болезни обращался  к шаману. Из них троих, пожалуй, один Ильбек мог считаться настоящим после­дователем Пророка. По крайней мере он никогда не пил архи и не ел свинины.

Когда все насытились, Бахмет сказал собравшимся о своем намерении ос­таться на Мокше. Ильбек сразу поддержал его, а Тайджу возразил:

-Зачем нам эти леса? Мы не зайцы, чтобы прятаться в них.

-А куда идти? - спросил Ильбек. - В Чагатай? Крым? Сарай? Везде не­спокойно.

-Верно, - поддержали его многие. - После Ногая в Орде раздрай.

Но некоторые были и на стороне Тайджу. Родившись на степных просто­рах,  они не очень-то жаловали эти непроходимые леса с болотами, гнусом и га­дами в них. Спорили долго. Наконец, молча слушавший Бахмет поднял руку, и все смолкли.

-Волк и волчица, - сказал он, оглядев всех своими смурными глазами, - пришли в стадо и зарезали по барану. Волк тут же сел жрать добычу, его увидели пастухи и убили,  а у волчицы было логово. Она отнесла в него барана и накормила волчат.

Бахмет, не торопясь, отпил из чаши, стоявшей перед ним, пожевал губами,  стирая остатки кумыса с них; тишина установилась такая, что стало слышно муху, летавшую в юрте, и, наконец, закончил вопросом:

-Так кто же из них сделал добро для своего рода?

Все молчали, лишь Тайджу дернулся было, но перечить прилюдно не стал.

-Если мы вернемся, - продолжил Бахмет, - то нарушим повеление Тохты.- И ждет ли он ширин в Сарае? Навряд ли. На юге, в Чагатае тоже все перегрызлись. А тут земли ничейные, мордва неспокойный народ, но, я думаю,  сотен пять пройдут по обоим берегам, все и утихомирятся. И мы тут ста­нем хозяевами.  Мы!

Бахмет встал, и все встали.

 

Г Л А В А  2

Чужое кочевье располагалось возле озера, протокой соединявшегося с Мокшей. Две юрты стояли недалеко от леса, слева на лужке паслись кони, а чуть правее горели костры, и вокруг них сидели воины. Ни детей, ни женщин видно не было. Хайдар приказал своим людям ждать, а сам, прячась за кустами шиповника, пополз к ближней юрте. Субату, опытный воин, которому Ильбек по­ручил опекать молодого десятника, неодобрительно покачал головой, ибо не положено было командиру вперед лезть, однако ничего не сказал. Хайдар уже почти добрался до первой юрты, как вдруг показались двое караульных, и он залег за кустами. Разомлев от полуденного солнца, караульные лениво разго­варивали между собой. Говор был понятен. Постояв немного, стражники поехали даль­ше, а из юрты послышались женские голоса, и Хайдар переполз к другому кусту, поближе. В этот момент из шатра вышла светловолосая девушка в длинном сером платье. «Уруска», - сразу определил Хайдар, вспомнив невольничий рынок в Кафе.

Года три тому назад, после первой стычки Ногая с Тохтой, отец с отря­дом,  сопровождавший торговый караван, взял и его с собой, и Хайдар впервые увидел русских женщин. Умытые и приукрашенные,  подготовленные для продажи,  они всё равно выглядели пришибленно. Построенные в рядок невольницы понуро стояли в ожидании своей участи, а продавцы, расхваливая товар, иногда зади­рали им подолы, чтобы доходчивее показать все их прелести. Местная же ре­бятня, ждавшая именно этого момента, весело гоготала, дразнясь: «Уруски без порток! Уруски без порток!» Однако глядели с жадностью. И Хайдару тоже бы­ло любопытно и вместе с тем стыдно, и он делал вид, что не смотрит, а сам всё- таки подглядывал - мужская суть уже проснулась в нем.

За уруской из юрты, зевая, появилась жилистая, в годах, женщина с арка­ном в руке. Прищурив  и без того узкие г лаза, она посмотрела вверх на солныш­ко,  потом на караульных,  снова остановившихся, и кивнула:

—Ну!

Но русская замотала головой и сказала что-то. Женщина расхохоталась:

- А тебе и снимать нечего! Так ходи,- и арканом замахнулась на неё. - А ну!

Но та лишь втянула голову в плечи. Караульные смеялись:

-Гляди, Булунь, кыз-то* твоя промокнет. Козлом вонять будет!

-Шайтан тебя забери!- заругалась Булунь и, ловко набросив аркан на шею полонянке, с силой толкнула её в сторону кустов:

-Иди! И пусть убуры* сожрут тебя!

Девушка направилась к первому кусту, но оттуда караульные видели её, и она, натянув ремень аркана, перешла к следующему, за которым как раз и пря­тался Хайдар. Он весь замер,  вжавшись в траву, а девица, заголившись, стала уже приседать, как вдруг увидела его и от неожиданности так и села, прида­вив собственное платье, отчего ноги её оказались обнаженными почти до яго­диц. Рот её приоткрылся - вот-вот закричит. И тогда один Аллах знает, чем всё кончится.

Однако уруска не закричала, а стала, цепляясь руками за траву, на заднице пятиться от него, но спиной уперлась в колючий куст и остановилась в растерянности. И без того крупные ярко-голубые, почти синие глаза её расширились - она глядела на него, а он на неё, и оба не знали, что делать. «Закричит сейчас»,  - пронеслось у Хайдара в голове. Но при этом взгляд его успел скользнуть по её обнаженным ногам – стройные, красивые были ноги у уруски, нежные...        

- Молчи! - прошипел он,  достал нож и, приблизившись вплотную, перерезал ремень аркана.

Девушка замерла, лишь глаза  её тревожно следили за его движениями.

-Ползи!- дернул её за рукуХайдар.

Но та уперлась.

-Дура!- почти ласково сказал он и пригрозил  ножом, показав – зарежу.

 Девица сжала губы, но поползла вперед, то и дело оглядываясь.А Булунь, поговорив с караульными, окликнула её:

-Шайтан! Ты скоро?

И потянула за ремень аркана. Тот к её удивлению  легко подался,  и конец его, змейкой скользнув по травке, выполз из кустов. Булунь несколько мгновений ошеломленно глядела на него, а потом, опомнившись, бросилась к кус­там, но там уже никого не было. И она заголосила:

-Уруска убежала! Уруска убежала!

Однако осознав, что это именно от неё уруска сбежала, стала кричать иначе:

-Уруску убуры сожрали! Убуры сожрали!

На её крик вернулись отъехавшие было караульные, подошли и другие воины, а из второй юрты вышел щуплый человек в дорогих шелковых шальварах,  оглядел конец ремня, и тут же по его приказу всадники и пешие цепью пошли в лес на поиски беглянки. В убуров мурза Катан не верил.

Хайдар бежал в глубь леса, таща за собой девицу. Та несколько раз пыталась вырваться, но он так сильно сжимал её руку, что она покорилась. Встретивший их Субату сразу определил род-племя полонянки, хмыкнул в седоватые усы, но промолчал.

Они споро дошли до ждущих их воинов с лошадьми и прислушались. Шума погони слышно не было. Но всё равно отошли подальше и затаились среди бу­релома .

-Вряд ли они из-за этой кыз далеко пойдут, - сказал Субату. - Побега­ют и назад повернут.

Уруску посадили на поваленное дерево, и она сидела, вся съежившись, и почему-то дрожала.

-Больная кыз-то, - сказал приставленный стеречь её старый воин Намур, немного знавший по-русски.

И спросил у неё что-то. Та, опустив голову, от­ветила .Намур засмеялся добродушно. Был он человеком незлобивым.  Накинул девице  аркан на шею и повел за деревья.

-Прикажи человечка поймать, - тихо подсказал Субату Хайдару. - Когда назад вертаются, всегда отстанет кто-нибудь. А эта, - посмотрел он в сторону деревьев, за которыми скрылись Намур с полонянкой, - навряд ли чего знает.

Хайдар кивнул, и Субату с двумя воинами, ведя коней в поводу, пошли в сто­рону чужого кочевья. А оставшиеся  расположились на поваленных стволах деревьев. Хай­дар сел на бревно напротив полонянки и с интересом разглядывал её. Голова опущена, лицо белое, чистое, и коса тоже белая, слегка золотом отдает, носик небольшой, как у татарки, а глаза, будто синие прогалы в смурном небе - то и де­ло за тучками скрываются, зыркнут исподлобья и снова схоронятся. «Краси­вая мне кыз попалась...», - с удовольствием подумал Хайдар.

Опытные воины,которые все были гораздо старше своего командира, по­нимающе поглядывали на него. А кругом был такой непролазный бурелом, что никому и в голову не могло прийти, что за ними наблюдают. Однако в середи­не высокой ели, в самой гуще разлапистых ветвей, держась за основание од­ной из них, стоял человек и сквозь зелень внимательно разглядывал пришель­цев. В серой потертой рубахе и таких же портах он был совершенно незаме­тен. Посмотрев на татар, человек бесшумно спустился вниз и пошел, по-звери­ному ловко огибая стволы поваленных деревьев. И исчез за ними, словно его и не было.

-Эй ты, -Хайдар наклонился вперед и рукой тронул колено полонянки, заставив её поднять голову, - откуда ты?

Но она  настороженно глянула на него и отодвинула ногу, чтобы он не мог дотянуться. Хайдар усмехнулся, подумав не без удовольствия: «Куда ты денешься...»

-Твой господин спрашивает, откуда ты? - перевел Намур.
Девушка молчала.

-Господин может и наказать тебя, - объяснил ей Намур.- Поэтому говори, откуда ты, как зовут, как в полон попала.

И девица под его нажимом заговорила. Оказалось, что родом она из селения возле какого-то Городка на Оке, а в полон попала, когда на эту сторону к тетке в деревню ходила.

- А имя у неё чудное, - сказал Намур, - Аккилен.*

- Аккилен? - удивился Хайдар. - Неправильное имя...- и подумав, сказал: - Я тебя буду звать Актолым.* Поняла?

И хотел опять дотронуться до её колена, но в этот момент что-то сильно ударило его сзади в левое плечо. Он схватил это что-то, дернул, и дикая боль пронзила его, а в руке оказался  конец сломанной стрелы. И тут же из-за деревьев с гиканьем выскочили люди с луками и топорами.

Воины схватились за оружие, привязанные кони заржали, заметались, а уже чужие руки брали  их. Нападавших было гораздо больше, и они могли бы легко перебить окруженный отряд Хайдара, но, видно, им нужен был полон. На Хайдара кинули аркан,  он увернулся и, волчком вращаясь во все стороны, саблей удерживал нападавших. «Конец...»- мелькнуло у него в голове. И тут краем глаза увидел, как полонянка, ужом скользнув под упавшим деревом, ринулась в лес, а за ней один из нападавших. «Значит, не её люди», - успел подумать Хайдар и с отчаянной решимостью, очертив саблей вокруг себя смертельный круг,  заставил противников отступить на мгновение, а сам бросился следом за рус­ской. Бежал напропалую, не чуя хлестких ударов веток и сучьев, как олень прыгая через стволы лежащих деревьев. Вслед ему бросили аркан, но промахну­лись.

Преследующий полонянку оглянулся и остановился, выставив топор, а за Хайдаром бежали ещё двое. И он, положившись на волю Аллаха, будь что будет!,  одним махом перепрыгнул через высоко лежащее дерево, за которым и стоял че­ловек,  поджидавший его, и в воздухе ещё, по-змеиному изогнувшись, каким-то чу­дом увернулся от топора, а сам ударил изо всей силы. И увидел, как верхняя часть туловища нападавшего с головой вместе вдруг начала отваливаться от остального тела. И сам поразился силе своего удара. До этого рьяно пресле­довавшие его остановились в сомнении, пустили стрелы, но не попали - мешали стволы деревьев. Хайдар догнал полонянку, она шарахнулась от него, но он схватил её за руку и с силой потащил за собой.

-Скорей! Скорей! - торопил он.

 Они побежали вместе и бежали, пока совершенно не выдохлись. Рухнули оба на траву и лежали тяжело дыша. Тут только Хайдар почувствовал боль в плече и увидел кровь, стекающую по руке. Полонянка сидела, присло­нившись к осинке, и, по-рыбьи хватая ртом воздух, внимательно следила за ним. Хайдар нащупал обломанный конец стрелы, слегка потянул за него, однако та­щить было неудобно, и он на коленях пополз к девушке.  Та вскочила и, от­бежав на некоторое расстояние, остановилась.

-Дерни, - показал Хайдар на стрелу в плече.

Девушка замотала головой и, решительно повернувшись, пошла прочь. Хайдар,  выругавшись, с трудом встал, сам схватился за конец стрелы и дернул,  но не вытащил, в глазах потемнело, и он, замычав от боли, ухватился за дерев­це и стоял пережидая, пока мир не прояснится. Полонянка от этого его мыча­ния остановилась и издали наблюдала за ним.

-Дерни, - снова попросил её Хайдар, показывая на плечо.

-Ножик и саблю брось, - крикнула она, указывая на его пояс.

Хайдар  понял и, отстегнув нож, бросил ей.

-И саблю, - напомнила она и, осторожно подойдя, подняла нож.
Хайдар отбросил и саблю, но в другую сторону, и показал руки: мол,

ничего больше нет.  Девица обошла его и подняла саблю, но не взяла, а забросила в кусты. Лес здесь был низенький, с молоденькими осинками и березками,  со звериными тропками  промеж них. Поймать бы эту уруску, но Хайдар чувствовал, что не сможет - в голове кружилось, и ноги вдруг сделались вялые как тря­почные .

Девушка жестами показала, чтобы он повернулся.  С опаской по­дошла к нему сзади и, ухватившись за конец стрелы, выдернула её. Из раны густо пошла кровь, в глазах у Хайдара опять  потемнело,  он услышал какой-то треск, а ког­да темнота прошла, увидел, как уруска рвет подол своей рубахи. Потом она перевязывала ему рану, и он видел только её маленькие руки, суетливо расправляющие ткань и, не удержавшись, поймал одну.

-Не замай!- испуганно отшатнулась она и легко вырвала руку.

И по его слабости поняв, что он теперь не опасен, связала концы тряп­ки и отошла от него. На траве лежала стрела с зазубренным наконечником. Хайдар, увидев её, испугался: вспомнил, как шаман готовил яд для стрел, которые тоже делались с зазубринами, чтобы не сразу можно было вытащить. Однако надо было идти. Субату должен вернуться, а потом в курень за подмогой и полон освободить…

Хайдар с трудом поднялся. Девушка стояла поодаль, глядела на него.

-Чего смотришь? - спросил он. - Ступай теперь...

Подошел к кустам, куда она бросила саблю, и нагнулся за ней, но неожи­данно ткнулся головой вперед и упал. Лежал и не понимал, как это случи­лось. Но, опершись о березку, встал всё-таки и стоял, покачиваясь, растерянно улыбаясь своей слабости,

-Худо что ли? - спросила русская.

Пожалела. Такой стройный длинноногий татарчук...как кузнечик. Пропадет ведь...

Но в этот момент послышался шум и голоса идущих людей, и девушка стремглав бросилась  в глубь леса. А из-за деревьев показался Суба­ту с двумя воинами. Коней вели в поводу, и на одном из них лежал связанный полоняник. Хайдар увидел Субату, рванулся к нему, но упал.

-Живой! - бросился на помощь Субату.

Поглядел на набухшую красную тряпку на плече командира и приказал воину:

-Крови!

Тот вскрыл жилу у коня и дал выпить Хайдару.

-А где уруска? - спросил тот, оглядевшись.

--Какая уруска?- удивился Субату.  - Она что, с тобой была?

А сам думал: «Спасибо Аллаху милостивому, что сохранил жизнь этому мальчику, ибо в противном случае и ему самому не сносить бы головы».  

После возвращения в кочевье Хайдара отдали на попечение знахарю и женщинам, а Субату пошел с докладом к Бахмету. В юрте сидел и отец Хайдара  Ильбек. Выслушав Субату, бек посмотрел на него, пожевал губами и спросил просто и доходчиво:

-Когда служивый пес перестает видеть и слышать, нужен ли он хозяину?

И замолчал. Субату, побледнев, стоял согнувшись в поклоне, и ждал обреченно: вот сейчас последует приказ...Но Бахмет, помолчав, добавил снисходитель­но:

-Ступай пока.

И велел нукерам ввести пленного. А Субату, выйдя из юрты, вытер испа­рину со лба и снова поблагодарил Аллаха.

Рослый, чернобородый воин с непокрытой бритой головой рухнул перед беками на колени и застыл, уткнувшись лбом в пол юрты рядом с тлеющими уг­лями очага. Голая голова его расположилась так близко к огню, что будь на ней волосы, непременно загорелись бы. И Бахмет, обратив на это внимание, усме­хаясь,  ждал,  когда припечет посильнее. Кланяться тоже уметь надо. Сказал почти ласково:

-Говори.

Чернобородый облегченно поднял голову, слегка отодвинувшись от огня,  но Бахмет одними губами показал стоявшему сзади слуге, и тот, без слов пони­мавший бека, ногой заставил пленника занять прежнее положение.

- Что желает знать великий хан? - спросил пленник. На лбу его и на лысине выступили капельки.

-Всё желает знать великий хан, - передразнил его Бахмет. - Кто, откуда, зачем, куда - всё говори.

- Он, кажется, мусульманин,  - по-монгольски сказал Ильбек.

Бахмет кивнул и милостивым жестом позволил пленнику , лицо которого от жара очага стало совсем красным, отодвинуться от огня.

Из рассказов чернобородого выяснилось, что он сам и некоторые люди в их отряде родом из Булгарии и  являются последователями учения Пророка Мухам­мада. Под началом мурзы Катана они собирают ясак с местной мордвы и урусов. Хотя ярлыка на то у мурзы, кажется, нету. А сам этот Катан со своими людьми из кыпчаков. Их же, кто из булгар, мол, силой заставил идти.

- Шакалов падаль жрать никто не заставляет, - усмехнулся Бахмет и прика­зал увести пленного.

- Если у этого Катана около сотни всякого сброда, - сказал Ильбеку, -то достаточно отсечь змее голову, чтобы туловище не взбрыкивало. Пусть этот булгар и займется своим Катаном. Пайцза Тохты дает мне на то право.- И с хитринкой в глазах глянув на брата, добавил: - В нашем улусе порядок должен быть. И за твоего сына отомстить надо, чтобы ни один сверчок на этой земле без наше­го на то позволения пиликать не смел.

Ильбек ушел, а тут же вошедшему Мамуту Бахмет приказал окружить лагерь Катана и, если будет оказано сопротивление, уничтожить. Другие отряды направля­лись по берегам Мокши с повелением подчинить все авылы* и людей в них. Сдавшихся не трогать, не насильничать, а сопротивляющихся - убивать всех до единого.

И покатилось бахметово колесо по берегам Мокши, подминая под себя и рус­ские, и мордовские селения, и остановилось лишь на берегу большой реки под названием Ока.

А с пленными из отрядаХайдара у мордвы, захватившей их, вышла незадача. Они, беря полон, думали, что это люди Катана, и хотели выменять их на своих пле­нённых сородичей, но угодили как раз под руку пришедшего Мамута, и все были перебиты. В неразберихе погибли и люди Хайдара. Один лишь старый Намур, хотя и раненый, остался жив. А мурзу Катана убили свои же и перешли на сто­рону Бахмета.

 

ГЛАВА    3

Хайдар три дня лежал в юрте под присмотром женщин. Его поили каким-то снадобьем, заставляли что-то есть, он пил, ел и спал, спал как медведь зимой. И все три дня ему снился один и тот же сон. Будто он бежит за полонянкой и вот-вот уже догонит её, но никак не может сделать этого - ноги не идут,  а она оборачивается и дразнит его, указывая куда-то: «Там мой дом, там…» И смеется над ним. Первый раз он проснулся и спросил даже:

-Где она?

-Кто - она?- не поняла служанка, ухаживавшая за ним.

Черноволосая, черноглазая, ядрененькая, как в меру откормленная телоч­ка,  она тряпицей вытерла ему лоб, а он взял её руку, посмотрел и отпустил разочарованно - не та рука была.

На четвертое утро Хайдар, проснувшись, отстранил всех женщин, вылил питьё, наверно,  сонное, которым его снова хотели напоить, и, покачиваясь от слабости, вы­шел из юрты.

Кочевье стояло в лесу на просторной поляне, образовавшейся после пала. Видно, жгли лес, расчищая под посевы, но почему-то бросили. Молодые бе­резки и осинки уже лезли из земли, а по краям, где огонь не сильно прожег почву, было такое изобилие земляники, что сапоги сразу сделались влажными от раздавленных ягод. И весь воздух был густо пропитан запахом земляники. Хайдар жадно вдыхал этот пьянящий аромат, и в голове кружилось. Потрогал завязанное плечо - оно уже почти не болело, и тут же вспомнил полонянку. Тряпицы были новые, чистые. «Поменяли», - подумал он, и жаль было, что от неё,  кроме воспоминаний, ничего не осталось. А такая кыз! Да и жива ли...

 

К началу августа кочевье разделилось. Ильбек со своими людьми остал­ся в селении на правом берегу Мокши, а Бахмет и Тайджу прошли вниз по ре­ке до Оки. Несмотря на, казалось бы, полное покорение сотнями Мамута этих мест, как только войска уходили, население отказывалось подчиняться остав­ленным для досмотра небольшим отрядам. А в одном авыле даже перебили та­тар. Мамут вырезал всех людей этого авыла, а само селение сжег дотла. За что и получил выговор от Бахмета.

-Здесь и так людишек как блох после мыльни, - сердито сказал бек.- А кто на тебя работать будет?

-Помилуй, господин!- взмолился Мамут. - А что же я должен был делать?

-А это уж твои заботы, - усмехнулся Бахмет.

Полностью выздоровевший Хайдар не остался с отцом, а пошёл с Бахметом. Мысль об уруске всё не покидала его, запомнилась ему эта кыз и не просто запомнилась, а в душу влезла, да так, что каждую ночь снилась. Была всё-таки надежда, что осталась жива она, и помнился разговор о её доме в селении возле какого-то городка на Оке-реке.

В низовьях Мокши места были  болотистые, кругом озёра, топи, зверья ви­димо-невидимо. И Бахмет велел устроить охоту. Воины окружили обширный осинник и, идя цепью, с шумом и гамом выгнали на поляну целое стадо соха­тых и вепрей. Некоторые быки и мощные секачи прорвались сквозь заслон охотников, но большинство зверей было перебито. Бахмет самолично заколол здоровенного секача и был очень горд этим. Все подходили глядеть на стра­шные клыки вепря и восхищенно цокали языками. Бек конечно понимал, что это обыкновенная лесть, однако было приятно. Он велел зажарить вепря. И хотя мусульманину не положено было есть свинину, поел с удовольствием.

И ещё одна радость случилась в этот день: Амаджи шепнула ему, что к весне у неё будет ребёнок. Обрадованный Бахмет заулыбался было, но тут же нахмурился, а жене велел больше никому не говорить об этом, чтобы злые ду­хи не услыхали.

 

Хайдар со своей новой десяткой, в которой из прежних воинов остался только Намур, первым вышел к Оке. Субату же, на удивленье всем, был назна­чен сотником. На недоуменный вопрос Ильбека Бахмет ответил брату:

- Больше он не ошибется.

Ока Хайдару понравилась. Широкая, быстрая, по берегам заливные луга,  простор,  далеко видать. Тут поймали какого-то рыбаря из местных. Не   урус и не мордвин, толмач из мордвы назвал его месчерой. От этого месчеры узнали, что дальше вверх по реке, на другой стороне,  есть селение называемое Городок.  Живут в том Городке месчера и урусы, а теперь пришли и татары, и там же сели,  ясак берут.

Весть о городке заинтересовала Хайдара. Вернувшись в кочевье, он рассказал Бахмету о большой реке, о лугах с высокими травами, о широких просторах во­круг. Хорошо рассказал, доходчиво, даже присочинил маленько, и всё погляды­вал на своего грозного дядю: неужели не пойдёт? Но Бахмет сразу же прика­зал сниматься с места.

Ему надоели эти бесконечные леса, темные как ночь, непролазные ельни­ки,  буреломы,  сухие кусты вдоль то ли дорог, то ли звериных троп, похожие на корявые руки злых духов - вот-вот схватят- иногда жуть брала. Перед Тайджу вида не показывал, но скучал по степи. Она даже приснилась ему. Будто стоит он один, а окрест до самых краев земли по пояс ему травы, травы, как море текут, колышатся, и дух полынный такой ядреный, что сердце заходится,  и простор, простор - лететь хочется! Хорошо-то как! Проснулся и спросонок,  в полузабытьи ещё,  из юрты выглянул и плюнул даже с досады: кругом всё тот же лес, костры горят, и поляну со всех сторон деревья обступили - тем­но и тесно.

Дня через два перелезли Оку  бродом, указанным рыбарем,  и вышли на за­ливные луга.

После темного леса мир будто раздался во все стороны, открылся глазу во всем своем великолепии. Высокие травы качались от легкого ветерка как спелые ржаные колосья; из прозрачных озерков, разбросанных тут и там,  из осоки, хлопая крыльями, взлетали тучи уток, и воины стрелами сшибали их,  сколько того желали. Жаворонок висел высоко в небе будто паучок, подвешен­ный к небосводу на невидимой паутинке, над кромкой далекого леса кружил ястреб, а на одну из маленьких уточек вдруг упал сверху невидимый до того сокол, ударил и сел в траву рядом с добычей.

- Каков батыр! - восхитился Бахмет.

Он остановил коня и стоял, оглядывая всё вокруг. Душа оттаяла, хорошо было.  

 Мимо, скрипя колесами, проезжали повозки и шатры, запряженные лошадьми и волами, отъевшиеся верблюды с поклажей, покачивая жирными горбами, важно шествовали  за ними, пастухи гнали стада коров, овец, табун лошадей. Воины по обе стороны кара­вана,  приноравливаясь к неторопливому движению, сопровождали его. Одни лишь неуемные мальчишки, нарушая размеренный шаг кочевья, носились вокруг,  гонялись друг за другом, ссорились, мешали  воинам, а те добродушно посмеи­вались над их жеребячьей прытью. Всем хорошо было.

-Стой! - вдруг приказал Бахмет.
        И, пустив коня галопом, повторил:

-Стой!

Недоумевающие нукеры поскакали за ним. А Бахмет остановился впереди кочевья и стоял, застыв в изумлении. Среди слегка уже посеревшего от сол­нышка разнотравья вдруг, как изумрудное озеро, возник оазис невысокой, но до того яркой, насыщенной зеленью травы, что это казалось невероятным, а ещё невероятнее было то, что посреди него, сбившись в тесный кружок, росли белые ромашки.

Лицо Бахмета расслабилось, обмякло, он стоял, почти по-детски удивляясь и наслаждаясь красотой открывшегося ему мира, и на миг забыл даже,  кто он есть, забыл свою ответственность за людей, за кочевье - все мирские заботы отошли, погасли, умерли перед этим чудом, дарованным самим Всевышним. Но подъехали нукеры с Тайджу, и лицо бека приняло прежнее выражение.

-Обойти, - строго приказал он, рукой указывая направление движения кочевья в обход зеленого луга.

- Как тебе? - спросил у выглянувшей из юрты Амаджи.
        Глаза её блестели.

-Яхши, - ответила она.

За лугами берег круто пошел вверх, сделался обрывистым, а из обрывов повсюду торчали белые известняковые камни, и оттого береговая линия вся до поворота реки четко выделялась на фоне желтого песка у кромки воды и зелени трав, и деревьев наверху.

Усилился ветер, пошли облака, на реке стали подниматься волны, и воины с тревогой поглядывали на небо. Но старый Урча успокоил их - по приметам дождя не будет. Он ещё хорошо держался в седле, надо было только подсадить его, и тогда Урча мог долго ехать, размеренно покачиваясь в такт неторопливому ходу коня, иногда подремывая, а порой и напевая что-то по-монгольски себе под нос.

Возле самой воды постепенно начала образовываться не шибко наезженная до­рога, и кочевье, растянувшись, двигалось по ней. Вскоре в конце протяженного плеса показался белокаменный мыс.  От него в реку вклинивалась камен­ная коса, и водные струи с разбегу ударяясь в неё, огибали и ускоряли свой стремительный бег, бурунчиками отмечая дальний путь к Волге. Наверху, на высокой круче, стояли  полуразрушенные обгорелые стены, а за ними видне­лись крыши домов.

-Это, наверно, и есть Городок, - сказал Хайдар, повернувшись к Намуру.
       Он со своей десяткой первым подскакал к мысу и теперь с интересом глядел наверх.

В Городке ударили в било, на стенах и в дырах промеж них стали появляться люди. Наверх вела узкая, похожая на ущелье дорога, закрытая воро­тами. Хайдар подъехал к ним, но железные засовы лязгнули прямо перед его носом-ворота заперли.

Хайдар презрительно усмехнулся:

-А ну, скажи им чего-нибудь поласковее, - приказал Намуру.

Тот крикнул по-русски и, видимо, доходчиво крикнул, потому как и навер­ху, и за воротами долго молчали. Потом спросили, но на татарском:

-А кто вы?

-Ага!- обрадовалсяХайдар.- Проняло! Великий бек Бахмет вырвет ваши сердца и отдаст псам, если вы не встретите его с подобающим уважением.

В Городке медлили, но тут из-за горы стало выползать всё кочевье, и ворота отворились. Из них выехало несколько всадников во главе с рослым молодым человеком в синей рубахе, на голове матерчатая плоская шапка, на поясе длинный нож и кривая сабля. Лицо продолговатое, нос крупный,  борода черная. Оценивающе посмотрев на Хайдара, человек, не слезая с коня,  молча поклонился, но взгляд его был устремлен далее, туда, откуда выезжа­ло кочевье. Чуть помедлив, он спрыгнул с коня и пешим направился навстре­чу Бахмету, безошибочно определив его главенство. Бек остановил коня и дождался, пока человек не приблизится. Тот преклонил перед ним колено:

-Прошу милости у господина...

Бек рукой показал, и слуги подняли встречающего.

-Кто будешь?- споосил Бахмет.

-Мурза* Усман, господин.

Говор его отличался от кыпчакского, но был понятен.

-Баскак?*

-Нет, господин, за старшего тут Алмет мурза, - низко поклонился Усман.

-А где же он?

-На охоте, господин, - опять поклонился Усман и слегка коснулся повода коня Бахмета.- Дозволь, милостивый господин, проводить тебя.

-Проводи, - благосклонно кивнул Бахмет.

Мурза Усман, взяв повод, повёл коня бека наверх, куда уже поднялся отряд Хайдара и несколько десятков воинов из личной гвардии бека.

Городок был небольшой: несколько русских изб и две юрты между ними. Русские все схоронились, а десятка два татар встали на колени, встречая бе­ка. Среди них только двое выделялись круглыми монгольскими лицами, осталь­ные более походили на булгар.

-Это все ваши люди?- спросил Бахмет Усмана.

-Все, милостивый господин, - ответил тот.

В это время в ворота со стороны леса въехало человек десять конных. Впереди на красивом темно-сером белогривом жеребце восседал мурза. Возле его седла болтались три глухаря, а сзади везли убитого оленя. Миновав во­рота, мурза придержал коня, разглядывая приехавших. Был он постарше мурзы Усмана, рыжебород, широкоплеч, на жеребце сидел горделиво, как хан на троне. Небольшие глазки его стремительно забегали по сторонам, оценивая обстанов­ку.  Присутствие в Городке такого количества людей  было для него полной неожиданностью, и он придерживал коня, отчего тот, чуя близкое стойло, нетерпели­во ходил под ним, перебирая стройными ногами. «Яхши конь, - подумал Бах­мет.- А мурза - дурак. Охранения - никакого. Ишь раскорячился, - вспомнил он слова Урчи: - действительно как рак - куда ползти не знает». Этот человек ему не понравился.

-Это мурза Алмет, господин, - пояснил Усман.

-Вижу, - усмехнулся Бахмет.

Наконец мурза пустил коня и подъехал к беку.

-Я мурза Алмет, - поклонился он.- Великим ханом Туданом тут поставлен.

        Рослый конь ходил под ним, задирал голову, фыркал. «Яхши конь! - опять залюбовался Бахмет.- А вот мурза на самом деле дурак».  Спросил с добрень­кой,  чуть кривоватой улыбочкой сухих губ, от которой все его соплеменники,  знавшие её значение, съеживались до размеров сусликов:

-Что же ты, мурза Алмет, старого бека Бахмета не по обычаю встречаешь?        

Мурза, успевший сверху разглядеть всё кочевье, расположившееся внизу у Оки, поспешно спрыгнул с коня и низко поклонился:

-Прости, если что не так. Пошли в юрту,  бери, что хочешь -
всё твоё.

И, отобрав повод у Усмана, повёл коня Бахмета к юрте. Однако желваки на его скулах тугими желудями ходили под кожей.

В юрте Алмет посадил Бахмета и Тайджу на самые почетные места, суетился,  подгоняя слуг, подававших кушанья, юлил, заискивал, всем видом показы­вая свое полнейшее послушание гостям. Мурза понимал, что совершил оплош­ность,  холодно встретив этих людей. Он уже слышал о приходе ширин на Мокшу, знал, что это какие-то родовитые люди, но что им здесь понадобилось? В этих лесах, этой глуши? И теперь его мучил вопрос: надолго ли они тут?

А Бахмет, замечавший всё и вся, усмехался, наблюдая за ним: судя по говору был этот мурза из кыпчаков.

После того, как гости насытились, Алмет всё-таки не выдержал, вежливо поинтересовался, далеко ли кони достопочтенного бека путь держат и не надобно ли господину каких припасов.

-Припасы всегда надобны, - улыбнулся Бахмет.

На вторую же часть вопроса ответить как бы забыл, а Алмет переспрашивать не решился.

Потом все вышли из юрты и поднялись на остатки стен - Бахмет пожелал поглядеть окрестности.

Солнце уже клонилось к закату. Сильный ветер дул против течения, и по всей реке, как строптивые жеребцы, вставали на дыбы белогривые языкас­тые волны, оставлявшие по береговой кромке хлопья пены, которые иногда срывались с места и шарами  перекати-поле неслись по песку и гальке, цепляясь за них и распадаясь на клочья. За рекой были луга, озера и далее вниз по реке, откуда пришло кочевье, опять виднелись луга,  и открывалось огромное волнующееся пространство воды и трав, так схожее со степной ковыльной бескрайностью. И ветер дул. И ежели закрыть глаза,  то степь чудится, и нет-нет да и дохнёт родным полынным духом.

-А что, - поинтересовался Бахмет, - кроме здешних ещё тут люди есть?

-Вон там ещё урусы, - показал Алмет направо, на другую сторону оврага.
        Домов за деревьями видно не было,

-Много?- спросил Бахмет.

- Мужиков – пятьдесят, да прочих голов сто, - ответил Алмет и добавил: - Больше было, да недавно наши тайно пришли, мимо нас полон взяли.

-Что же ты дозволяешь своё добро брать?- усмехнулся Бахмет, опять отметив, что Алмет и на самом деле глуп, если говорит об этом.

-Ночью на ладьях пришли, - сквозь зубы ответил Алмет.

И покосился на бека своим черным глазом, нехорошо покосился, видно,  муторно было мурзе оправдываться перед этим пришельцем. Ох, как муторно. «Из шакальей породы человек, - подумал Бахмет, заметивший этот взгляд, - при случае непременно укусит».

Городок был тесен для кочевья, и оно расположилось внизу на пространстве от горы и до Оки, и по небольшой речке, впадавшей тут же в реку. На лужайки рабы выгнали скот и лошадей, поближе к воде были поставлены юрты и, как обычно, огорожены повозками. Амаджи велела поставить свою юрту возле самой воды. «Зачем?»- спросил Бахмет. «Чтобы волны слушать», - ответила она. Чудная всё-таки!

Бахмет с Тайджу стояли возле речки,  ждали,  пока кони напьются, и с ин­тересом смотрели, как их ребята уже ловят рыбу плетёной ивовой корзиной, отобра­нной у местных мальчишек.

- Видишь, - кивнул Бахмет, - они уже порядок свой навели.

-Думаешь остаться?- спросил Тайджу.

-А куда идти? - вопросом ответил Бахмет.

-Может и так, - впервые за последнее время согласился Тайджу и взял брата за локоть: - Ты погляди, что она делает...

Амаджи, разувшись, подвернула шальвары и, зайдя по щиколотку в воду,   неумело по-женски кидала камешки.

-Выйди! - приказал Бахмет, подъезжая. - Тебе нельзя - холодно.
        Амаджи недоуменно глянула на него, но из воды вышла. «Кыз ещё, - поду­мал Бахмет.- И ведь неглупая, а как дитё...»

Когда, устав за день, он входил в свою юрту, поставленную рядом с юртой Амаджи, к нему с поклоном подошёл мурза Усман и вежливо поинтересовался, не надобно ли чего господину.

-А где же мурза Алмет? - спросил бек.

-Он у себя...занемог.

Бахмет пожевал губами, подумал и сказал, глядя прямо в глаза мурзе:

-Занемог, говоришь? А ты хорошенько полечи его. Может и поправится...

-На всё воля Аллаха, господин, - ответил Усман, кланяясь.

 

Хайдар ездил по Городку и всё выяснял, не знает ли кто-нибудь о такой кыз по имени Аккилен. Но русские боялись его, а местные татары не слышали ни о какой Аккилен.

Утром следующего дня к Бахмету пришёл мурза Усман и доложил с при­скорбием,  что мурзу Алмета нашли неподалеку в лесу бездыханным без следов какого-либо ранения. И отчего умер и как умер - совсем непонятно. Но на всё воля Аллаха.

И Бахмет сын Усейнов согласился с ним, назначив мурзу Усмана вместо внезапно умершего Алмета. Понятливым оказался выходец из булгар.

 

ГЛАВА 4

 После утренней еды Бахмет с братом поехали глядеть русское селение. Переехав через речку, поднялись на другую сторону оврага и вскоре  увидели  не­большую деревянную церковь, а вокруг неё несколько изб с хозяйственными постройками, между ними ходили люди, играли ребятишки, слышался говор, смех,  но как только отряд Бахмета заметили, тут же всё смолкло, а улица опустела. Лишь на дороге остался забытый второпях карапуз, который сидел на травке среди степенно разгуливающих кур и ревел во всю глотку. Но тут  из избы напротив выскочила толстая прыгучая баба и, схватив мальца, опять скрылась. «Боятся, - подумал Бахмет.- Это хорошо. Хотя чересчур пугливая лошадь и лягнуть может». Всё замечал бек. Русский храм очень походил на православные храмы в Сарае, только в несколько раз меньше. Говорят, в Сарае их ещё при Берке ставили, хотя сам хан по слухам веры был Мухаммадовой. Но, как любил говорить Ата-сеид,  Всевышний один для всех...Где-то теперь он? Уцелел ли в этой замятне?..

Из дверей избы возле церкви вышел человек в тёмном одеянии и напра­вился к приехавшим. Шёл медленно, видно было - стар уже, однако держался прямо. Бахмет остановился, поджидая его. Человек подошел, встал на колени и протянул Бахмету длинный нож в серебром отделанных ножнах с витой, будто змеёй обхваченной, рукоятью.

-Прими, пресветлый господин, - по-татарски сказал человек, - в знак уважения и почтения от народца нашего.

Сухие губы бека раздвинулись в улыбке - понравилось, что урусский ша­ман по-татарски знает. Очень понравилось. Нукер нож подал. Бахмет рукой показал, чтобы старика подняли, а сам вынул нож, лезвие узорчатое пальцем попробовал - яхши, волос на лету разрежет.

-Кто будешь, гуай?- спросил, разглядывая старика.

На груди поверх одежды крест, на голове шапка черная, из-под которой волосы белые торчат, и борода вся белая, а худощавое лицо чистое-чистое,  будто умылся только, и серые глаза ясные, с живинкой. Умные глаза.

-Служить Богу тут я поставлен, - сказал старик. - А имя моё -
Епифаний.

Взгляды их встретились, и старик первым отвёл глаза, но Бахмет видел - не с испугу отвёл, а в силу необходимости, потому как власть ныне не на его стороне была.

«И откуда такое спокойствие, - думал Бахмет, - ведь не только страха нет, но даже как бы и сочувствует в чём-то». Однако старик ему понравился.

-Что ж, Пифан, - сказал Бахмет, - служи своему Всевышнему.

Но, ощутив некое неудобство от лишнего сказанного слова, повторил без него уже:

-Служи Всевышнему, - и добавил: - И за меня молись.

Епифаний понимающе снизу вверх глянул на него. «Понятливый урус, -подумал Бахмет.- Если тут останусь, а, наверно, останусь, то от него поль­за будет». – «Умный татарин, - подумал Епифаний.- Ишь, единого Господа вспомнил. Такой во вред себе насильничать не станет. Приведет Господь,  может, нынешних мурз приструнит. А то ведь житья нету...»

-Выведи людей, - приказал Бахмет мурзе Усману, отъезжая от старика.
       Всё население плетками под весёлые шутки выгнали на улицу. Воины беззлобно щёлкали по ногам упирающихся, смеялись:

-Прыгай, борча,* иди баран. Глянь, какая кыз черная.

Лица многих девок и молодых женщин, дабы не шибко соблазнительно вы­глядеть, были густо перемазаны сажей, и воины хохотали, выводя их на ули­цу,  прихватывая за груди и за места пониже.

Всех поставили в один ряд на колени, и Бахмет со свитой проехал вдоль него, морщась от крика и плача детишек на руках у женщин.

-Достопочтенный бек – теперь господин ваш, - по-русски объяснял мурза Усман, проезжая следом за Бахметом.

Мужики покорно склоняли головы, женщины зажимали рты своим чадам. В большинстве своем взгляды рабов, трусливых шакалов, но попадались и злобные.  Бахмет, выделив одного такого, остановил коня напротив и выра­зительно подставил мужику сапог для поцелуя. Тот, чуть замешкавшись, по­полз покорно по траве, по куриному помёту, руками и коленями попадая в него, и неловко щекой приложился к сапогу бека. Бахмет сверху своим кри­вым пальцем показал - ещё раз. Мужик уже губами поцеловал сапог. Бахмет довольно усмехнулся и поехал дальше, а кто-то из следом ехавших нукеров древком копья ткнул голову мужика в куриное дерьмо перед ним, и все расхохотались, видя, как тот поднимает  голову с висящим на носу помётом.

-Урус говно склюнул!- смеялись воины и добавляли ядрёные поговорки.
        Хайдар с надеждой вглядывался в лица коленопреклоненных женщин, иног­да концом плётки заставляя некоторых поднимать опущенные головы, но Аккилен среди них не было.

Бахмет, выезжая из селения, почему-то оглянулся на урус-шамана. Тот стоял возле храма и глядел им вслед. И опять взгляд его озадачил бека: в нём даже и злобы-то не было. Откуда у раба такое спокойствие? И где он такой же взгляд уже видел? И лишь выехав из селения, Бахмет вспомнил -Ата-сеид! От неожиданности он даже повод натянул, остановив коня, и нуке­ры рядом тоже остановились, не понимая задержки. Ну да, Ата-сеид. Он ведь тоже Всевышнему служит. И этот урус. Потому и глядят одинаково. Надо же,  как всё Аллахом устроено... Повернулся к Тайджу, сказал твердо:

-Зимовать здесь будем.

-Думаешь, как вши в волосья, заползли в леса и теплее?- съехидничал Тайджу.

Однако теперь и он не возражал.

За день Бахмет объехал всю округу, поглядел свои новые владения, и они ему понравились: места глухие, зверье кишит – охоты будут хороши, а народ смирный. Велел Усману ясак сеном и провиантом назначить. Это для себя, потому как зимовать надо было, а для Тохты скорье требовал, имея однако ввиду, что не все оно хану пойдет. Для нукеров приказал избы в Городке ставить, а конницу разместить на луговине через овражек.

Вернулись в Городок затемно, голодные, но в казане их ждал тот самый молоденький олененок, которого вчера покойный мурза Алмет добыл.

 

На следующий день, едва проснувшись, Хайдар, нарушив приказ Бахмета не ездить поодиночке, поехал в русское селение.

Небо было затянуто серой пеленой облаков, моросил мелкий дождь, с деревьев капало, на дороге начали появляться лужи, воздух сделался влажным, но, несмотря на сырость, было тепло.

Хайдар еще издалека увидел, как урусский шаман входит в свою молельню. И вспомнил, что этот шаман умеет по-татарски. Спешился и пошел следом внутрь церкви. Привычно переступив порог, остановился, приглядываясь. Дневной свет застревал в небольших окнах, затянутых бычьими пузырями, и в церкви было сумрачно, лишь на дальней стене горел тусклый желтоватый огонек лампадки, едва высвечивая несколько икон над ней.

Только что уруский шаман вошёл сюда, но теперь храм был пуст. От строгих глаз богов, глядящих на него с икон, Хайдару сделалось  не по себе, и он позвал тихо:

- Эй!

 Эхо, отразившись от стен и купола, неожиданно ответило ему громче сказанного, и он поспешно отступил назад, задев и порог при этом. Но тут его окликнули:

-Господин...

Урусский шаман, неизвестно откуда появившись, стоял перед ним.

-Что угодно господину?- спросил он, кланяясь.

- Ты знаешь своих, - сказал Хайдар.- Знаешь ли ты кыз по имени Аккилен? У неё глаза, как синее небо, а волосы белые, как снег.

- Аккилен?- переспросил Епифаний, снизу вверх глянув на татарчука: мо­лодой,  красивый и, по глазам видно, настырный - от такого не скроешь, всё равно узнает.

 - Чудное имя, - сказал он, - может, как иначе?

-Может, иначе...она недавно в полоне была.

-Тогда Акулина, наверно...есть такая.

-Где она?

Хайдар схватил Епифания за рукава рясы:

          -Где, где она? - но, встретившись взглядом с его зацепистыми, как репей, глазами, опомнился и отпустил: всё - таки это старик был, а старость требует уважения. К тому же, шаман - и кто его знает, что он может...

-Батюшка у неё бортник, мёд собирает. Наверно, с ним она, - ответил Епифаний.

-Где это?- спросил Хайдар.

-Да ведь не знаючи не найдёшь.

-Найду, говори.

Епифаний глянул на него. Глаза у татарчука блестят, высокий, сильный,  готов на всё - пропала девка.

-Да ведь у неё жених есть, - попробовал Епифаний остудить его.

-Жених?! – удивился Хайдар.- Почему жених? Зачем жених? Я - буду!

-Так-то оно так, да ведь обидишь девку...

-Что говоришь, шаман?- разозлился Хайдар.- Калым дам. Зачем обижать - любить надо.

-Дело твоё, господин, - вздохнул Епифаний.- Бортни* Ухожая в той стороне, где река Гусь, по речке Колпи.

-А Ухожай кто?

-Так то батюшка её.

-Ладно, шаман, - сказал Хайдар.- Ты мне хорошо говорил - не забуду. А где её дом?

Епифанию пришлось показать и дом Акулины.

Селение уже проснулось. Кричали петухи, где-то взлаивала собака, хрюкали свиньи, во дворах под навесами варилась еда, и отовсю­ду шли и стлались дымки с дразнящим запахом пищи. Дым шел и из некоторых изб - видно, кое-где топились и печи.

На звук лошадиных копыт из домов выглядывали люди, но, завидев татари­на, тут же прятались. Хайдар подъехал к указанной избе и спешился. У входа в сени стояла худощавая женщина с тряпкой в руках, которая, увидев Хайдара, стала кланяться. А сзади высунулись две светловолосые ребячьи головки, и женщина торопливо запихнула их в полусумрак сеней. Но глазенки детишек, как у волчат из норы, со страхом и любопытством блестели от­туда.

-Актолым...Акулин, - поправился он, - здесь?

Женщина молчала, но, видно, поняла цель его прихода, потому как глаза её тревожно забегали.

-Акулин здесь?- повторил Хайдар.
        Женщина развела руками - мол, нету.

-Где она?- спросил Хайдар.

Но женщина по-прежнему разводила руками. Тогда он отодвинул её от двери и, сложившись почти пополам, ибо вход был мал и низок, вошёл в крохотные сени, а затем через такой же лаз и в избу.

И без того тусклый свет сумрачного дня едва пробивался через единственное оконце, затянутое бычьим пузырём. Было почти темно, и Хайдару при­шлось ждать, пока глаза не обвыкнутся. Войдя в избу, он головой почти про­скоблил по потолку, и тут тоже пришлось пригнуться.

Посреди избы стоял большой стол, возле - две лавки, а ещё две, шире этих, у стен. Чуть сбоку располагалась печь, и с неё доносился ребячий шепот. Больше в избе никого не было.

-Где Акулин?- снова спросил Хайдар.

Женщина стояла в дверях и всё так же разводила руками.

-Чушка ты урусская, - заругался Хайдар и, грубовато отстранив её, ушёл, решив потом прийти с Намуром.

«Видно, тот самый татарин, о котором Акулька рассказывала», - думала мать Акулины Евфросинья, прислушиваясь к удаляющемуся конскому топоту. А потом села на лавку и долго сидела, безвольно опустив свои натруженные, все в мослах руки, тупо глядя в самый темный угол избы, и вдруг неожиданно для самой себя заплакала. Она плакала не от того, что теперь этот татарчук, судя по одежке не из простых, непременно возьмет Акульку себе на забаву, и было жаль дочку, а главным образом потому, что её судьба с точностью повторялась в судьбе дочери, и было жаль и себя, и её, и всю жизнь эту поганую, когда любой татарин может походя надругаться над тобой, и никто ему перечить не посмеет.  И первенца-то она родила не от мужа, да и второй непонятно от ко­го. Обоих же татары и порешили...Акуля, кажется, своя, тогда вроде случаев не было, да двое маленьких тоже, потому как женская краса от времени полиняла, и нехристи мимо проходить стали.

-Фроськ? А Фроськ? Ты дома что ль?

В избу вошла соседка по прозванию Бартычиха, баба толстая, скандальная и завистливая.

-Ну, дома. Чего тебе?

-Татарин-то к тебе что ли приезжал?

-Ты же видела, - ответила Евфросинья, тряпицей вытирая слезы.

-А он, эта, справный татарин-то. Из мурзяков, кажись...Небось к девке?

 - Ко мне!- зло ответила Евфросинья.- Господи, шла бы ты от греха подальше. Не до тебя мне. Ступай, ступай!

И  выпроводила упирающуюся Бартычиху. А по селению сразу же слух пошел, что Акулька, когда в полоне была, от этого татарчука забрюха­тела, и теперь он её третьей женой берёт.

 

ГЛАВА   5

Утром в Городок прискакал человек Усмана и доложил, что сверху на трёх лодьях идут разбойники, которые с месяц тому назад вверх прошли.  Теперь же авыл на речке Гусь ограбили, добро всё отняли, девок взяли и скорьё,  которое с зимы ещё на ясак было отложено. И Бахмет послал Хайдара вверх по реке, чтобы знать, когда и где эти разбойники пойдут. Никаких поборов поми­мо своей воли стерпеть он не мог.

К полудню дождь перестал, выглянуло солнышко, и трава быстро подсохла.  Десятка Хайдара неторопливо ехала по берегу Оки, перепрвляясь через речушки и ручейки, по урезу воды обходя стволы упавших деревьев, скопившихся под об­рывистым берегом. Но вскоре за вторым поворотом высокий каменистый берег пошёл на убыль, сделался низким, и начались заливные луга, а лес отодвинулся.

Теперь в десятке Хайдара, кроме Намура, люди были все новые, молодые, и они с уважением глядели на своего командира - и в бою участвовал, и ранен был,  И у самого Хайдара после того, как он надвое развалил мордвина, уверен­ности в себе  гораздо прибыло. К тому же рядом всегда был опытный Намур.

Разбойников заметили издалека. Лодьи шли по самой стремнине, и Хайдар спешно повернул своих воинов назад к Городку,  а там по задумке самого Бахмета Мамут уже готовил разбойникам встречу.

Лучники с полными колчанами стрел и плетёными ивовыми щитами сидели  наготове в лодках, а на другой стороне реки за прибрежными кустами в засаде прятались воины при полном воорружении, а ещё дальше, в дубовой роще, на всякий случай стоял небольшой конный отряд.

Бахмет с Тайджу поднялись на стену, а слуги принесли им подушки для сидения, кумыс и закуски. И два брата, удобно устроившись, неторопливо бесе­дуя,  смотрели, как из-за поворота появляются лодьи.

-Десятка два, - сказал Тайджу.- Сосчитай, - приказал нукеру.
Нукер стал считать.

-Двадцать и два и пять хатун, - доложил вскоре.

-Пойди, скажи Мамуту, - приказал Бахмет, - чтобы голов пять живьём взял.

Лодьи шли открыто и нагло по самой середине реки, и, лишь подплыв ближе и увидев ряды юрт и множество людей на берегу, разбойники всполошились. Но было уже поздно. Несколько лодок с лучниками стремитель­но рванулись  наперерез,  на лодьях забегали, заметались и повернули к дру­гому берегу, уходя от преследования, но лодки шли быстрее, и уже стрелы, пу­щенные из тугих татарских луков, начали достигать цели. Видно было, как несколько полонянок, пользуясь суматохой, спрыгнули в воду и поплыли. На мелководье и сами разбойники бросились в воду, вброд торопясь к спаситель­ной, казалось бы, земле, но тут из кустов навстречу им вышли воины.

Бахмет с братом, которым с высоты было видно всё лучше, чем самим уча­стникам сражения, с интересом наблюдали за происходящим и подначивали сво­их воинов, словно они могли слышать их:

-Яхши! Батыры! Так их! Ещё! Яхши! Ах, яхши!..

Разбойников усмирили быстро, и конница не понадобилась. Всех сопротивлявшихся перебили, а человек десять взяли в полон. Одна из женщин утонула, четырёх подобрали с лодок.

Среди пленных, кроме мордвы и русичей, оказались и два татарина. Бахмет приказал всех отправить к Ильбеку, чтобы тот продал полон.

Лодьи отбуксировали к берегу в небольшую заводь, и мурза Усман за­нялся осмотром награбленного. Среди скорья , бочек мёда и прочих вещей оказалась невесть где добытая разбойниками небольшая икона Богоматери в серебряном окладе. Все ценные вещи были представлены Бахмету и эта икона в том числе. Осмотрев добро, ничего интересного среди него не было, бек ве­лел всё убрать, а икону оставил. Оглядел её со всех сторон, пощупал - хо­тел понять, чему же молятся урусы. Оказалось - доска! Обыкновенная доска с рисунком и всё?.. «Глупые урусы, - думал Бахмет, - неужели они не знают,  что Всевышний везде и что молиться доске – грех». Поставил икону, погля­дел - Мариам с маленьким Исой на руках. Краска уже трещинками пошла, но глаза Мариам ясные и глядят неотрывно, будто следят. И как-то неуютно от этого взгляда, Бахмет даже перевернул икону и уже позвал слугу, чтобы тот унёс её, но передумал - решил подарить Пифану. Серебра на иконе немного и корысти с того мало, а урусский шаман пусть за него молится Всевышнему...

Хайдар со своим отрядом не участвовал в поимке разбойников. Стоял на берегу и глядел, как ловко у Мамута всё получается и завидовал. И запоминал. Весь день он приставал к Намуру, выспрашивая самые необходимые русские слова. Намур объяснял и понимающе улыбался, потом не выдержал, спросил: 

-Нашел?

-Нашёл, - кивнул Хайдар.

« Врет старуха, - думал он, - наверняка спрятала кыз».

 К концу дня, прихватив с собой  Намура вместо толмача, Хайдар поехал к знакомой избе. Но уже по дороге встретили телегу с мужиком и девицей в ней. И эта девица была она. Хайдар сразу узнал её. Подскакал, остановил коня,

 - Тпру, - остановился и  мужик, слез с телеги и, сняв шапку, стал кланяться.

А она глядела на Хайдара своими широко открытыми синими глазищами и даже шею вытянула от удивления.

-Здрав будь, Акулин, - сказал он, улыбаясь во всю ширь своего скуластого лица.

Акулина растерянно смотрела на него. А он, думая, что непонятно сказал,  повторил приветствие.

-И тебе… здраву...- ответила она настороженно.

-А я нашёл тебя!- восторженно заявил Хайдар.

И спрыгнул с коня. Но ответной радости не было, наоборот - она отодвинулась от него.

-Иди сюда, - позвал Хайдар Намура.- Скажи ей, чтобы не боялась. Скажи, я её своей женой сделаю!

И, взяв Акулину за плечи, снял с телеги и, как игрушечную, поставил перед собой. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он с силой сжал её.

-Глупая кыз, - объяснял он, - я же говорю тебе - моей женой будешь!
        Но Акулина по-прежнему рвалась из его рук.

-Не надо, господин, не надо, - жалобно заканючил мужик, мешая татарские слова с русскими.- Малая она ещё, малая. Грех...

-Кто это?- кивнул Хайдар на мужика.

-Ата её, - пояснил Намур.

-Ата? Пусть едет.

Но мужик медлил, и тогда Намур стеганул плетью лошадь. Старая кобыл­ка,  встрепенувшись, побежала, потащив за собой и отца Акулины, ухватившегося за телегу, но тут же перешла на обычный неторопливый шаг.

Хайдар держал Акулину, а она, как пойманный зверёк, в напряженном ожида­нии стояла, полуотвернувшись от него, и это его злило больше всего.

-Скажи ей, - задыхаясь от гнева, приказал Хайдар Намуру, - скажи, что я не хочу худого. Скажи, что не в полон беру!

Намур перевёл.

-Если не в полон - тогда пусти, - ответила она, посмотрев на него.

Взгляды их встретились, и у неё были недобрые, жёсткие глаза. Даже по­серели будто.Хайдар без перевода понял и разжал пальцы, и она сразу же пошла за телегой, даже и в лаптях такая стройная, такая желанная. Он не выдержал, сделал было шаг следом, но Намур остановил его:

-Не сейчас, командир. Глянь...

Несколько русских мужиков с косами, видно, возвращавшихся с работ, остановились неподалеку и наблюдали за происходящим. Мужики были все как на подбор - крепкие, плечистые, а выражение их волосатых рож было вовсе не приветливое.

- Ты что, боишься их? - с раздражением спросил Хайдар,  берясь за рукоять сабли.

-Я не боюсь, - ответил Намур, - но что скажет наш благословенный бек, если мы сейчас из-за этой кыз бойню устроим. Не торопись, командир, успеется.

В  доме Акулины батюшка её и матушка сели за стол и думать стали, что дальше делать. Сама же Акулина, как только пришла, сразу на печь залезла и с двумя своими малыми братишками улеглась.

-Акульк, слышь, Акульк, - позвал батюшка, - сама-то, как разумеешь?

Но Акулина молчала, уткнулась носом в кирпичи, а по ней братики её полза­ют,  лучинками,  которые тут для сушки разложены, играются. И вот так бы лежа­ла и ни о чём не думала, ничего не знала, но само собой думается. Этот татарчук мужиком стал – сильный, синяки на плечах теперича долго не пройдут. Как он её легко поднял...И глаза у него шалые, опасные...Но татарин ведь, нехристь.

-Мабуть, к Нилу сходить, посоветоваться, - предложил батюшка.

-Ты, видать, совсем сдурел, - матушка вскинулась.- И так уж на всю округу ославили..

Нил - это батюшка того парня, которого ей в женихи прочили, а у Акулины никогда душа к нему не лежала.

-Акульк, а Акульк?- снова позвал батюшка.- Гутарь чего-нибудь, а не то  вожжи возьму да отхлещу по голому заду, не погляжу, что невестой ста­ла.

Но Акулина молчит, всё равно как-то - пусть хлещет.

-А может, отстанет татарин-то...- вслух размышляет батюшка.

-Теперича не отстанет, - матушка сказала.

-Ну да, ты-то татар лучшее моего ведаешь, - уколол её батюшка. И слышно - дверь сильно хлопнула. То матушка ушла.

-Браги налей! - вслед ей батюшка крикнул.

-Сам нальёшь, - матушка ответила, - не мурзяк небось.

 От кирпичей на печи пахнет пылью, и промеж них зернышки разные: и ржаные, и просяные, и овсяные, и горошинки попадаются, но они такие калянцы, что зуб сломишь. И надо же, всё-таки он нашёл её... Когда он ранетый был, ей его жалко стало. Лежал, как дохлый, думала - помрёт. Не помер...А из полона он её умыкнул...И воля теперь...И неволя.

И, как водица в ручейке, потекли воспоминания, и в сердце всё успокоилось,  всё нехорошее само собой отложилось на потом, а сейчас на печке было уютно, и никто не приставал с вопросами. Акулина положила ладошку под щеку и задремала, но сквозь сон чуяла, как ребятня по ней ползает - всю спину и бока оттоптали…

 Поутру, едва в оконце свет забрезжил, матушка уже тормошила сладко спящую дочь.

-Рано ещё, - потягиваясь, отнекивалась Акулина.

-Давай, давай, - настаивала матушка,- размолаживайся, неча разлёживать­ся - того гляди незваные гости пожалуют. Вставай, собирайся. Поживёшь у Имая, пока с этого татарина кобелиная дурь не сойдёт. Даст Господь, потом всё и образуется. А татарам я тебя не дам. Не дам! Хватит!

А Акулине не хотелось никуда уезжать. Татарчука этого она совсем не боялась, хотя и знала от старших подруг, чем всё кончается, но ведь и инте­ресно было. Жаль, конечно, что он татарин. Матушка говорит, мол, надругается и бросит, а опосля нехристя кто же замуж возьмёт - разве бобыль токо али убогонький какой-нибудь.

-Может в сеннике схорониться, - предложила Акулина.

-Дурная что ли? Найдут. Собирайся давай.

И ранним утром бортник Ухожай повёз свою дочь в затерянную деревень­ку на речке Колпь, в которой жили мещеряки и одна семья из русичей, чьи деды, говорят, спасаясь от татар, аж из самого Мурома туда прибежали.

Было в той деревне две избы да три землянки. Места совсем глухие, татарам почти неизвестные: пески кругом и вековые сосновые боры на них, мша­ники,  завалы,  буреломы,  одни тропки вместо дорог, не знаючи, ежели в сторонку от речки отойдёшь - заблудишься и сгинешь. Зверья жуткого полно: и рыси,  и волки,  особливо зимой в холода, человечиной не побрезгуют. А на речке Колпь знатные бобровые гоны - запруда на запруде, все осинки по берегам погрызли. Главным в той деревне был мещеряк Имай, друг Ухожая, мужик с виду тихий, но цену себе знающий. Ухожай, когда по своим дальним бортням ходил,  всегда к Имаю в гости заезжал. Здесь и Акулину все знали - много раз с со­бой брал.

Только к вечеру до деревни доехали. Тут на них с рычаньем бросил­ся огромный кобель Балуй. Но узнал, на колесо сикнул и рядом пошёл вровень с телегой.

-Балуюшка, - ласково погладила его Акулина.

Голова пса возвышалась над телегой, и он лизнул её руку. А ей так не хотелось сюда - глушь, тишина и никаких случаев.  В селе­нии же каждый день чего-нибудь случается, а ежели и не случится, то Бартычиха от себя наплетёт. И ещё интересно - татарчук искать её будет али нет?

 

ГЛАВА   6

С утра Бахмет велел позвать мурзу Усмана.

-Садись, - указал гостю место напротив.

И сам придвинул Усману блюдо со сладостями, которыми только что уго­щался. И улыбнулся благожелательно. Этот мурза ему всё больше нравился. Подождал, пока гость не откушает из блюда, потом сказал:

-Слыхал я от своих людей об этих местах, но желаю и тебя послушать. Говори.

Усман вопросительно глянул на него, и Бахмет подумал: «Неужели спросит, о чём говорить надо?» Но мурза не спросил.

-В двух переходах отсюда, пониже по реке, стоит город Муром, - начал он.
        Бахмет улыбнулся, довольный понятливостью мурзы, и своей оценкой этого человека.

-Раньше этот улус был муромским, - продолжил Усман, - но после Тудана у Мурома силы нет, и князь у них совсем малый. От них были мурзы, бояре по- ихнему, договаривались с нами о ясаке, потому как иногда получалось, что два раза собирали...А об этой земле речи не было.

 Усман замолчал, потом попросил:

-Дозволь, господин, от себя сказать.

-Говори, - кивнул Бахмет.

-Я так думаю: муромские должны довольны быть, что ты пришёл, потому как теперь наши ходить на них  не станут.

-А ходят?

-Ходят , как же не ходить, если отпора нету.

-Яхши, дальше говори.

-А дальше по реке, где она в Итиль вливается, есть город Нижний, и там же недалеко город Городец, где главный урусский князь Андрей сидит, и он хану Тохте слуга верный.

-Подожди, - остановил его Бахмет, - но я слышал, что у них главный город- Владимир.

-Всё верно, господин, Владимир, там у них митрополит, ата-сеид по-нашему. А старший князь в своем Городце живёт.

-Отсюда до Владимира сколько?

-Лесом вверх по Гусю дней пять-семь пути, но дороги почти нет, и урусы ходят через Муром. От этой же речки Гусь начинается  рязанский улус, а до самого Рязань-города отсюда далеко. Оттуда к нам тоже был человек от ихнего князя Константина. У них сейчас замятня с Москов городом, и они просили помочь, но у нас у самих воинов мало было.

-Яхши, ступай, - проводил его Бахмет.

И вздохнув, подумал: «Всем хороши умные люди, да вот только чересчур опасны».  Однако бек не удовлетворился рассказом одного Усмана. Надо было послушать и другую сторону, и после еды в сопровождении нукеров Бахмет отправился к Епифанию. И икону с собой взял.

Подъехали к церкви. Из самого храма гуд идёт, как из пчелиного бортня.

-Что это у них?- спросил Бахмет у толмача.

-Праздник, господин, - ответил тот,  - хрестьянский. Успение Пресвятой Богородицы.

-Успение - это смерть что ли? - удивился Бахмет.

С любопытством подъехал к открытым дверям храма и остановился прислушиваясь. Епифаний говорил что-то. Бахмет спешился, четыре нукера тут же встали по сторонам. Народ в храме, заметив бека, умялся в обе стороны и пе­ред Бахметом образовался проход, в конце которого стоял Епифаний в золочё­ной одежде. На стенах храма перед иконами горели свечи, пахло воском, от скученности людей было душно. Епифаний увидел бека и несколько сократил службу. Прихожане стали подходить к кресту, целовали его и поспешно расхо­дились.

Епифаний, ещё издали поклонившись беку, подошёл к нему. Тот с интересом разглядывал иконы на стенах. Бахмет не раз видел христианские церкви: и в Крыму, и в самом Сарае напротив ханского дворца стоял урусский храм,  но внутрь никогда не заходил, нужды не было. Однако теперь заинтересовался, че­му же всё-таки молятся урусы? Кругом одни доски и лики на них. И что, это ихние боги?

-Скажи, Пифан, - спросил он, - а где Иса?

-Вот Господь, - показал Епифаний на икону и перекрестился.

-А где же Всевышний?- не понял Бахмет.

-Он и есть Всевышний.

-Но разве это не Иса?

-Да, Иисус Христос.

-Тогда как он может быть Всевышним?- недоумевал Бахмет.

-В этом и заключается великая тайна триединства, - ответил Епифаний.
        Сам же подумал: «Ну чего привязался, бесермен, всё равно не поймёшь ведь». А Бахмет удивлялся: «Верят в единого Всевышнего, но как Иса, рождённый Мариам, может быть Всевышним?»

И два весьма неглупых человека, наверняка сумевших бы понять и оценить любое житейское противоречие между собой, в этом случае не поняли друг дру­га совершенно.

Епифаний провел гостя в избу рядом с храмом, мальчик-служка подал мо­локо,  хлеб, мёд хмельной. Бахмет был сыт и лишь пригубил мёду. Велел нукеру принести икону и через стол протянул Епифанию:

-Вот тебе, Пифан, подарок от меня. Молись за старого бека.

Епифаний взял икону, посмотрел на лик, всю оглядел и, перекрестившись,  поцеловал её. Потом встал и Бахмету до пола поклонился:

-По милости Господней подарок этот. Икона древняя, намоленная, благо­дать от неё исходит. Непременно молиться за тебя стану. Благодарствую.

И опять поклонился. Бахмет увидел - у старика даже глаза зажглись от радости. «Яхши, - думал он, - Пифан над своими людьми власть имеет, а через это всех урусов в одном стаде держать можно». Бахмет стал расспрашивать Епифания о соседних князьях, но чувствовалось, что тот осторожничает, более разговор на своё переводит. Вот, мол, митро­полит Максим из города Киева со всем своим клиром во Владимир переехал,  в Рязани епископ Стефан паству окормляет, а в Муроме храмы от разора совсем захирели.

Бахмет усмехнулся,  но настаивать не стал. Однако под конец разговора спросил прямо:

-Скажи, Пифан, ежели я тут сяду, кто из ваших князей на меня пойдёт?
         Епифаний глянул на него – ишь, усмехается, глаза вострые, как ножом по нутру режут.

        -Теперь - никто, - ответил он.

-Яхши, - сказал Бахмет.- Ежели будешь и впредь мне верным слугой, я тебя и твоих людишек обижать не стану.

И уже выходя из избы добавил:

-И молись за меня.

Когда он ушёл, Епифаний встал на колени перед образами и долго молился,  прося Господа о милости своей, дабы надоумил Господь этого татарина,  чтобы ясак брал по справедливости, над хрестьянами не изголялся и разору им не чинил. А, вставая, вздохнул и вслух пожаловался:

-Господи, Господи, на всё воля Твоя и всякая власть от Тебя, токмо тяжко, Господи, на своей земле крохи с супостатова стола подбирать. Тяж­ко , Господи. ..

 К вечеру дождь перестал, а с утра установилась тихая солнечная погода, и Бахмет со свитой поехал в луга, где видел тот самый зелёный ко­вёр с белыми цветами на нём. Взяли с собой и сокольничего Урмета с един­ственным оставшимся в живых соколом. Остальные птицы в дороге почему-то заболели и сдохли.

Стояли может быть последние по-настоящему теплые летние деньки. Сол­нце ещё грело так, что даже было жарковато, но по дороге уже попадались стайки воробьев, что-то клевавшие в низенькой травке. Тёмная тучка сквор­цов с шелестом пролетела к лесу, а давно уже вставшие на крыло грачи с оглушительными криками летали над своими гнёздами, устроенными на вязах.

Ещё издали на лугах увидели две телеги и трёх мужиков, вилами грузивших сено из стожка. Заметив татар, мужики прекратили работу и стояли, дожи­даясь.

-Шайтан!- заругался Бахмет.- Они мой ковёр скосили!

-Да нет, - успокоил его Тайджу, у которого зрение было получше.-
Цел ковёр.

Мужики загодя сняли шапки и встали на колени.

-Ты зачем тут косил?- спросил Бахмет у самого старшего, лысого.
       Толмач перевёл.

-Мы эта...-заикаясь, ответил мужик.- Завсегда тут косим...

И застыл, стоя на коленях, склонив голову, не смея глянуть на бека.

-Это теперь мой луг, - заявил Бахмет.- Скажи всем, что если кто
сюда заедет, то голову потеряет. Понял?

-Понял, господин, - часто моргая подслеповатыми глазами, ответил мужик.

-По пять плетей каждому, - приказал Бахмет и поехал дальше к свое­му любимому месту.

А мужики, сняв рубахи, чтобы не прилипали к кровавым полосам на спинах, оставленным татарскими плётками, долго стояли, провожая взглядом свиту Бахмета, решая - грузить оставшееся сено или не грузить. Решили - раз уж отквитались, не пропадать же добру, и погрузили. Вернувшись же в деревню, рассказали обо всём сородичам, и с тех пор в эти луга русичи ездить опасались.

У болотца сокольничий Урмет снял колпачок с головы сокола, и тот,  встряхнувшись, сразу взлетел и пошёл выше и выше, высматривая добычу.

-Давай, - кивнул Бахмет.

Воины из свиты шуганули по осоке болотца, вспугивая молодых уток. Не­сколько штук, хлопая крыльями, поднялись и полетели в сторону леса, а одна, видно, послабее, отстала. Сокол вверху медлил, и в этот момент на отставшую утку вдруг упал невесть откуда взявшийся другой сокол, ударил, раненая птица закувыркалась в воздухе, и тут же на неё обрушился сокол Урме­та,  сбил и сел с добычей. Урмет поскакал к нему, а дикий сокол недовольно поднялся и полетел прочь от людей.

-Каков батыр!- восхитился Бахмет.- Наверно тот самый, - вспомнил он
день прихода в эти места.

- Поймай мне его, - сказал подъехавшему Урмету.

-Он уже в силе, господин, - возразил Урмет.- К людям не привыкнет.

Бахмет приказал убрать подушки, заботливо положенные слугами,  лёг прямо на зелёную траву с подвядшими уже цветами и стал кормить сокола,  сидевшего на кожаной рукавице Урмета, руками  разрывая утиное мясо. Сокол жадно глотал кровавые куски и глядел на бека своими хищными прозрачными глазами. А Бахмет любовался им. Он любил не столько саму охоту, а именно вот эти моменты, когда гордая птица, летающая там, куда ни на одном коне не подымешься, покорно кормится из твоих рук.

 

Утром следующего дня, едва Хайдар собрался ехать в русское селение,  как его позвали к Бахмету.

-Вот тебе письмо, - кивнул бек на слугу, протянувшего Хайдару пакет.-
Передашь отцу.

-Мне ехать в Хадим?* - обрадовался Хайдар.

И тут же вспомнил об Акулине, но подумал: «Вернусь – найду».

-Возьмешь свою десятку, - сказал Бахмет, - и Мамут тебе   людей
даст на обратную дорогу. И ещё пойдёт Субату со своей сотней.

Бек, хитро улыбаясь, помолчал и добавил:

-До Хадима командовать ты будешь.

-Я?! - удивился Хайдар.

-Да - ты, - подтвердил Бахмет. - Иди и распоряжайся.

-А когда ехать?

-Сейчас, - улыбнулся Бахмет.

Он любовался своим племянником: глаза парня зажглись от радости, на смуглых щеках проступил румянец. И Бахмет позавидовал его молодости, не­вольно вспомнив и свою юность. У него не было спокойной жизни. Постоян­ные распри, борьба за главенство, в ход шло всё: и обман, и предательство,  и яд, и кинжал...Видно, лишает великий Аллах людей глаз и разума, когда они  дерутся из-за зернышка, не видя колосящихся полей вокруг.

Хайдар, поклонившись, хотел уже удалиться, но Бахмет неожиданно спросил его:

-А что у тебя за уруска?

-Уруска? Я...- замялся Хайдар.- Она мне жизнь спасла...

-И за это ты хочешь взять её к себе в шатёр?- усмехнулся Бахмет.
        Хайдар молчал.

-Это дело твоё, - сказал бек, - но у нас есть и своя кыз, которая
давно глядит на тебя. Что молчишь? Не хочешь ли узнать, кто такая?

-Кто? - покорно спросил Хайдар.

-Дочь Мамута - Руфия.

-Руфия? – удивился Хайдар.

-Руфия, - подтвердил Бахмет.

И на том выпроводил племянника.

Хайдар пошёл заниматься подготовкой к походу, гадая, кто же рассказал беку об Акулине. Намур не расскажет, тогда кто?.. Он и не подозревал,  что по распоряжению отца, Намур был приставлен к нему вместо аталыка, и каждое его действие тут же становилось известно Бахмету. А у самого бека свои доверенные люди были везде, и он знал обо всём, что происходило не только в курене, но и в русском селении.

Оказалось, что сотня Субату посылалась в помощь воинам Ильбека для сопровождения каравана в Сарай. В знак благодарности за пайцзу Бахмет собрал подарки Тохте. А на той стороне Оки по берегам Мокши на дорогах было неспокойно. Случалось, заходили разные лихие люди и с восхода, и с заката, и с Итиля, и даже с Яика. Порой это были значительные отряды, грабившие купеческие и ясачные караваны. Из Сарая посылались войска для наведения порядка, но грабителей поймать было непросто. Они затаивались в глухих лесах или просто раство­рялись среди местного населения, в том числе и среди татар, потому как многие из них  тоже занимались грабежом под руководством улусных мурз. Местных же, мордовских и мещерских князьков, почти не оста­лось, и обширное пространство от Мокшы и почти до реки Пары оказалось как бы ничей­ной землёй, где лишь с приходом рода ширин стал наводиться некий порядок.

Перед самым  отъездом Хайдар вспомнил слова Бахмета о Руфии и поехал к её юрте. Занятно было - действительно ли она интересуется им. Он конечно же и раньше замечал её. Руфия была приятной кыз. Вся такая плотненькая,  гладенькая,  с уже хорошо обозначившимися округлостями и вверху и внизу, за которые он бы не прочь и подержаться, но с дочерью Мамута, прибли­жённого человека Бахмета, подобные игры были совершенно невозможны, и Хайдар всерьёз об этом никогда и не помышлял.

Руфию он увидел на улице возле юрты. Она была со своей младшей сестрёнкой,  видно,  забавляла её, потому как на траве был постелен ковёр, и на нём лежали игрушки. Издалека ещё заметив Хайдара, Руфия сказала что-то се­стре,  и та ушла в юрту.

Хайдар спрыгнул с коня и поздоровался. Руфия ответила и слегка качнула головой: то ли поклонилась, то ли просто кивнула. На ней было яркое свободное платье, из-под которого видны были тёмно-красные шальвары, черно­волосая головка не покрыта.

-Дядя меня в Хадим посылает, - сказал Хайдар, не зная что говорить.

Руфия улыбнулась ему.

-Я слышала, - сказала она.

Они стояли друг против друга, улыбались и молчали. Хайдар откровенно разглядывал её, а Руфия, смущалась. Иногда лишь её тёмные блестящие глаза быстро вскидывались на него и тут же вновь опускались, но в них явственно улавливался благожелательный ответ на его любованье ею.

-Хочешь, я тебе коня подарю?- наконец не выдержала молчания Руфия.

-Коня?- удивился Хайдар.

Руфия нагнулась и подняла с ковра маленького деревянного конька.

-Вот это конь!- засмеялся Хайдар, разглядывая игрушку,  уместившуюся на ладони.

В это время неподалёку остановился Намур и знаком показал, что пора ехать.

-Подожди, я сейчас, - задержала Хайдара Руфия.

Пошла в юрту и тут же вернулась, протягивая ему тюбетейку.

-Сама вышивала.

-Рахмат,* - поблагодарилХайдар.

И, беря подарок, он вместе с тюбетейкой взял и её руку и задержал в своей. Руфия густо покраснела, но руки не отдёрнула. А у Хайдара от близости тёплого женского тела кровь маленькими молоточками застучала в висках, и так захотелось схватить эту податливую кыз, смять, подчинить всю от голо­вы до пяточек, войти в неё, а потом ласкать и ласкать до бесконечности...

Но Намур ждал, и Хайдар стремительно вспрыгнул в седло и поскакал, на ходу помахав ей рукой. Руфия ответила.

Переправлялись на русском плоту с толстой веревкой, которая была при­вязана к деревьям по обе стороны реки. И надо было, руками перехватывая эту веревку, тащить плот к другому берегу. Таким образом перевезли и теле­ги с провиантом, и коней, и несколько походных юрт. В Кадом шли только муж­чины и ничего лишнего с собой не брали.

Хайдар переправлялся одним из последних и, глядя на уплывающий белокаменный мыс с Городком на нём, увидел мелькнувшее на круче красное платье Руфии и подумал: «Ну что я вцепился в эту уруску - Руфия нисколько не хуже. Жизнь мне спасла? Но и я её из полона освободил. И тело у Руфии такое соблазнительное,  а на уруску больше на лицо глядел, хотя...» Вспомнились и но­ги её, когда она там, в кустах, присесть хотела и перед ним вся оголилась. Сейчас это было так смешно, что он и на самом деле засмеялся. Намур, стоявший рядом, посмотрел на него, но  не понял, чему смеется командир. А Хайдар  достал только что подаренную, вышитую золотой нитью тюбетейку, и, разглядев её, надел на голову. 

 

ГЛАВА 7

Хайдар вернулся в Городок уже по снегу вместе с родителями и маленькой сестрой Тамгу. Ильбек вёз с собой и давно обещанного Бахмету муллу Исмаила, выходца из Булгарии.

Через Оку переправлялись с осторожностью, потому как лёд ещё не  встал, по реке шла шуга, и иногда крупные островки образовавшихся льдин на стремнине сильно толкали паром, грозя или опрокинуть его или оборвать веревку, и тогда русские мужики-перевозчики баграми отталкивали  эти льди­ны. Всё же, когда перевозили последний небольшой табунок коней, веревка лопнула, и в ледяную воду упал раб-конюх и  жеребёнок. Обоих понесло вниз, а плот стало течением заворачивать к берегу - перевозчики успели за­крепить конец оборвавшейся веревки. Конюх, барахтаясь в воде, ухватился за хвост жеребёнка, но тот был слишком мал, чтобы вынести человека, и оба ста­ли тонуть, то уходя под воду, то появляясь над ней.

Бахмет, стоявший на стене, забегал по ней, засуетился, поскользнулся и едва не упал, но нукер удержал его, однако бек с силой оттолкнул нукера и закричал, срываясь на визгливость:

-Отпусти жеребёнка, шакал! Отпусти, кому говорю! Удавлю, собака!
       Две лодки, лавируя между льдинами пошли на помощь,  но не успели – на серой воде уже ничего, кроме шуги, видно не было.

-Шайтан! Собака...- ругался Бахмет, скрипя зубами от бессилия.

-На всё воля Аллаха, - сказал Ильбек спустившемуся вниз брату, здороваясь с ним.

-Воля-то воля, - успокаиваясь, пожевал губами Бахмет. - Только животное утопил и сам сдох.

В его табунах были сотни таких жеребят, утопленного же он никогда и не видел, но всё равно жалко было. Бахмет совершенно спокойно отправлял на казнь виновных в чём-либо людей, а в особых случаях и сам присутствовал при этом, с холодным равнодушием наблюдая за мучениями казнимых, и их страдания не вызывали в нём ничего: ни особого интереса, ни жалости. Подобные люди были как вши, которых надобно давить, и не более того,  а вот на заклание коней бек никогда не глядел - не мог.

Ещё в молодости в жестокой стычке с горцами его любимому коню так  располосовали брюхо, что кишки стали вылезать наружу, и Бахмет, сам раненый в руку, стоял над ним и видел, как на карих глазах погибающего животного выступают слёзы. Конь плакал как человек, он явно понимал, что умирает, и про­сил у хозяина помощи. И Бахмет со щемящим сердцем, стиснув челюсти, ударом сабли прекратил его мучения. А потом, стыдливо отвернувшись от подскакав­ших воинов, вытер появившуюся вдруг влагу на глазах. Больше он никогда не плакал.

Приехавший мулла был средних лет, одет в длинную русскую шубу, но всё равно ёжился от морозного ветерка с реки. Бахмет поговорил с ним, и мулла ему понравился: разумный человек, учёный - знает арабский.

Гостей повели в большую юрту бека. Он ещё жил на воле, а женщин с де­тьми отправили по избам - там топили печи и тепло было. Сам Бахмет не лю­бил русских изб: темно, душно, бревна, будто лес кругом, сидишь как белка в дупле...

Здороваясь с Хайдаром, Бахмет удивился - племянник ещё подрос! И в плечах раздался. Это за каких-то три месяца!

Сидели на подушках за низеньким столом. Кроме муллы, Мамута и Усмана все свои, все - ширины. Слуги молча подавали еду, в очаге потрескивали су­хие поленья, и с детства знакомый каждому запах дымка и жареного мяса гу­лял по юрте, приятно щекотал ноздри, входил в само нутро, объединяя всех в один род, одну семью, единое целое.

Ильбек, сам непьющий, привёз, однако, хорошего вина. Выпили, потом ещё,  ещё, и начался обычный, несколько бестолковый, хмельной разговор, одинаковый и у татар, и у русских,  когда почти стирается грань меж­ду командиром и подчиненными, когда все, перебивая друг друга, стараются вы­говориться и говорят много и долго, но ежели на следующий день на трезвую голову попытаться вспомнить, о чём говорили, то окажется, что и вспоминать-то нечего.

Однако среди любого застолья случаются и люди не столько говорящие, сколько слуша­ющие. Таким был и Бахмет. Вино оказалось прекрасного вкуса, и он тоже пил с удовольствием, тоже пьянел постепенно, но одновременно слушал, наблюдал и запоминал. В пьяном виде человек открывается, и из него, как из кувшина с неизвестным напитком, начинает выливаться его содержимое, и оно делается видимым.

Хайдар под укоризненным взглядом отца всё-таки тоже выпил вина и сразу же раскраснелся, глаза заблестели.

-Не жеребёнок уже, - шепнул Бахмет Ильбеку, кивнув на племянника, -
а жеребец целый. Когда женить думаешь?

-За тем и приехал, - ответил Ильбек и пальцем погрозил сыну.

-Пчела должна на цветок лететь, а она в юрте застряла, - улыбнулся
Бахмет Хайдару.

Тот понял и ещё больше покраснел.

-Иди, - махнул ему рукой Ильбек.

Свадьба была уже делом решённым, а перед свадьбой жениху не возбранялось сходить к невесте и пообщаться немного, не переступая грань дозво­ленного.

Слуга показал Хайдару избу, в которой теперь жила Руфия, и он,

входя, вспомнил вдруг  Акулину. Но прежнего яркого желания видеть её уже не было. «Потом узнаю...» - подумал он.

Дом был большой, со смолистым запахом свежеструганых бревен. Внизу, в каменном полуподвале, сделанном из известняковых плит, находились поме­щения для слуг, а наверху были жилые комнаты.

Мать Руфии Ямалу, красивая темноволосая женщина, поздоровалась с Хайдаром,  и, улыбаясь,  благосклонно кивнула ему и провела на женскую половину.

Руфия, видно, ждала, потому что и от неё, и во всей комнате приятно пах­ло благовониями, а сама она была одета в жёлтое платье с узорчатой вышивкой на груди, на шее янтарное ожерелье, в ушах серьги, тоже янтарные, и такие же браслеты на руках. И от этого янтаря, и от платья, и от улыбающейся ему симпатичной мордашки, и от всего её облика Хайдару с морозца сделалось вдруг так тепло, что он сразу же подошел к ней, поздоровался и понял, что не­удержимо хочет её, вот такую уютную, такую близкую. Ведь достаточно руку протянуть. И он взял Руфию за руку, а другая его рука потянулась к её стану,  но она отстранилась:

-А вот так не надо.

Сказала и покраснела.

«Девицы, - вспомнил Хайдар поучения Намура, - как молодые лоша­дки, им поиграть хочется, на травке понежиться, а вы сразу норовите в седло запрыгнуть».

-Давай сядем, - предложила Руфия, - ты же мой гость.

Она хлопнула в ладоши, и  появился слуга с подносом, на ко­тором были сладости. За спиной слуги мелькнула и мать Руфии. «Стерегут», -усмехнулся Хайдар.

В комнате было два окна и достаточно светло, сбоку стоял высокий стол.  Но они сели на дощатый пол на подушки. Ели сладости и глядели друг на дру­га,  вслух обмениваясь ничего не значащими словами, взглядами досказывая ос­тальное .

После этой встречи Хайдар уже почти и не вспоминал об Акулине. Хотел сказать Намуру, чтобы узнал о ней, но даже и это сделать забыл.

После договоренности Ильбека с Мамутом о калыме и приданом состоялась свадьба. Дружки повели Хайдара к юрте невесты, на дороге к которой были устроены препятствия, и переступать через них без выкупа было нельзя. Хай­дар доставал подарки из сундука, который носили за ним дружки, и тогда препятствия убирали.  А у порога самой юрты лежала старуха кемпир-ульда, что означало - старуха умерла,  через мертвое тело перешагивать было никак нельзя, и полагалось подарками заставить старуху подняться. Старуха оказалась привередливой: Хайдар отдал уже все подарки из сундука, а она всё не поднималась, и лишь когда он показал её хитро прищуренному глазу золотой динар,  соизволила встать. Кругом хохотали.

Сам свадебный обряд проходил в юрте.

-Женится ли Хайдар, сын Ильбека?- спросил мулла собравшихся.

Ему ответили:

-Женится.

И так трижды.

- Выходит ли Руфия, дочь Мамута, замуж за Хайдара? - опять трижды вопросил мулла.

-Выходит, - отвечали ему.

Через два дня гости были позваны в юрту жениха для продолжения пиршества. Приходили с подарками, поздравляли, желали детей и благополучия. И пои­ли всех: и своих, и русичей.

Ильбек, погостив у Бахмета, вскоре вернулся в Кадом, а Хайдар с Руфией остался в Городке.  Об Акулине он уже редко вспоминал - было и прошло, но всё же однажды спросил Усмана, который знал всё про всех, нашлась ли та урусская кыз.

-Пропала, - ответил тот, и поглядев на Хайдара, поинтересовалcя. - А что, нужна?

Хайдар промолчал.

-Если нужна, то найти можно. По слухам, прячут где-то.

-Нет, не ищи, - ответил Хайдар.

Ему было хорошо с Руфией, а если опять появится эта уруска, то он не знал, как поступит. «Лучше не думать о ней», - решил Хайдар. Но всё равно иногда думалось: где она, что с ней? И если где прячется, то ведь, наверно,  от него прячется. И от этой мысли,  и обидно было, и зло брало.

 

Г Л А В А    8

Из-за Оки, с теплой стороны, словно пастух неспешно едущий за стадом белых кобылиц, легкий ветерок ласково направлял светлые облака в нужную ему сторону, а небо вокруг них было уже по-летнему ясное и чистое, как голубые глаза русских девок. На сухих вершинах вязов кучковались горластые грачи, а сороки в лесу неподалеку стрекотали на какого-то зверька так громко и на­стырно, что и без толмача ясно было - ругаются по -матерному, и с удовольстви­ем,  потому как зима кончилась, и тепло стало, и далее ещё теплее будет.

По отогревшейся от зимней стужи земле, промеж нежных иголочек начинающейся травки, ящерками изгибаясь, текла водица саморучно проделанными  канавками, сливалась по дороге в шумные потоки, а те, прокатившись по дну оврагов,  с веселым звоном срывались в освободившуюся от льда Оку, переполняя её. И река, хлынув через край, затопила всё окрест. Вода была везде, во все стороны и даже в далекой дубовой роще на той стороне между деревьями, а невеликая речка Бабенка превратилась в широкую быструю реку, и Вешка Косой, мастер на все руки, перевозил через нее в своей лодке всех нуждающихся. С русских брал, кто что даст, а с татар какой же взяток - как бы с самого чего не со­драли .

А Бахмет мытился, ходил по круче туда-сюда, глядел, как река легко, сло­вно щепки, несёт брёвна, кусты, а иногда и деревья целиком, и с тревогой при­слушивался к доносившемуся звону. Это шаман с саблей наголо бегал вокруг юрты, в которой рожала Амаджи, и шумел разными железками, навешенными на камзол - отгонял злых духов. Трудные были роды. Бахмет уже до того отча­ялся,  что шамана позвал, хотя правоверному и не положено это было. Но что же делать - мулла вдруг заболел, лежал в жару, неизвестно, выживет ли. Вмес­те с татарской и русскую повитуху привели, а ещё, подумав, Бахмет и за попом послал - всех богов, всех духов просить надо...

И теперь ходил, ждал в полном смятении. Ни в одной сече так тяжко не было. Если бы знать, что поможет, сам бы себе палец отрубил - так сына хотел. Верил, что сын будет. Подумал ненароком: «А вдруг дочь?-Удавлю», - зубами скрипнул. Но так уж, сгоряча скрипнул, от бессилия, знал ведь, что на Амаджн рука никогда не поднимется.

С кручи видно было, как на том берегу Бабенки кто-то в чёрном, поп, кажется, в лодку садится, и ещё троих этот урус сажает. «Утопит ведь попа... - встревожился Бахмет.- Лодчонка-то, как полено, юркая». И закричал с кручи неподобающе для бека:

-Одного вези! Одного!

И добавил на русском, чтобы доходчивее было:

-Скотина!

Видно, поп перевёл, потому как Косой высадил лишних и ходко погрёб. А из юрты стон послышался, потом ещё, ещё...

-Аллах милостивый, спаси их обоих, - шептал Бахмет, подходя к юрте, и всмопнил, как Ата-сеид говорил:  «Верить надо, сильно верить и тогда поможет Всевышний». И сейчас Бахмет верил, так верил, что непонятная дрожь пробегала по телу, как по шкуре коня, когда тому больно делают.

Из юрты вышла татарка, велела слугам ещё горячей воды принести.

-Как?- спросил Бахмет.

Повитуха искоса глянула на него своими чёрными, со складочками на веках,  глазами и головой покачала.

-Всё сделай, - угрожающе прохрипел Бахмет, беря её за руку.- Слышишь?
       Повитуха поморщилась - крепкая хватка была у бека, кивнула молча и в юрту вернулась. А Бахмет сам навстречу показавшемуся попу шагнул. Тот кла­няться было начал, но бек сразу на юрту показал:

-Молись за них, Пифан. Ежели вымолишь...

« Совсем бек сбесился, - думал Епифаний, - как это можно за басурманина молиться… И еще этот колдун со своими погремушками…»

- Мулле-то, наверно, было бы сподручнее…- сказал осторожно.  

- Молись, говорю, Пифан, нет муллы.

-Ну, тогда колдуна убери.

-Ступай, - приказал Бахмет шаману.

А сам опять на кручу пошёл, потому как тяжко было стоны слушать. Ме­тался туда-сюда, на реку смотрел, чтобы отвлечься, не хотел слушать, но слу­шал. Вот опять стонет...И вдруг такой крик раздался, что сердце замерло. «Всё, - подумал. - Кончилась Амаджи...» Но тут кто-то иной закричал,  нахально и протестующе закричал.

-Родился?! - не совсем ещё поверил Бахмет.

И к юрте бросился. Навстречу повитуха русская, руки в крови тряпкой вытирает.

-Что?! - проревел Бахмет.

-Яхши, - по-татарски ответила повитуха.

-Да кто? Кто?!

-Мальчик.

Бахмет вошел в юрту.       

-Батыр?- опять спросил  на всякий случай.

- А разве не видишь?- улыбнулась первая его жена Урум, показывая красное кричащее существо с торчащей писькой.- Вон какой! Как только выродила такого...

С завистью говорила.

-Ну как ты? - наклонился Бахмет к Амаджи.

-А ты не верил...- прошептала она,  улыбнулась ему и глаза прикрыла.

-Не тревожь её, - выпроводила Бахмета Урум.- Ей отдыхать надо.

И пальцем, смазанным мёдом, провела по губам младенца. Тот чмокнул и реветь перестал.

-Чтобы жизнь сладкой была, - сказала Урум.

Бахмет вышел из юрты, вздохнул полной грудью, легко вздохнул, тяжесть с души сошла, однако теперь усталость почувствовал. «А всё-таки хорошо, что в юрте родился...- подумал.- Всю зиму жили в душной урусской избе, а родился,  как и подобает истинному потомку славного рода ширин, в юрте. Амаджи сама настояла».

-Кто?- спросил подошедший Тайджу.

-Батыр!- с гордостью ответил Бахмет.- Скажи, чтобы байрам* готовили.
Большой байрам будет.

К беку подходили родичи, нукеры, поздравляли, славили и отца, и новорож­денного. Подошёл и старенький Урча, кутаясь в бешмет, тоже поздравил, но по- особенному:

-Усердный дятел завсегда до своего додолбится.
        Сказал и засмеялся хрипло.

-Это кто же, гуай, дятел? Я что ли? - спросил Бахмет.

-Так ведь додолбался же, - невозмутимо ответил Урча.

Бахмет засмеялся и от избытка чувств слегка обнял Урчу.      Счастливый был бек. Даже в молодости при рождении первенца от Урум ничего подобного не испытывал.

Подошёл Епифаний, поклонился, сказал:

-Теперь пойду я, господин...

-Иди, иди, - равнодушно махнул рукой Бахмет.

«И зря этого попа звал, - подумал.- Ничего он и не сделал. Молодец, сама родила. И весь этот звон с шаманом...Прости, великий Аллах, за сомнения . Милостивый, милосердный...»

А Епифаний сидел в перегруженной лодке Вешки Косого, глядел, как мут­ная вода скользит вдоль борта, едва не переливаясь через край, и думал с го­речью и о себе, и о людях городка своего, о чадах веры православной. Вспом­нил вдруг, как горел Городок, как он, пятилетний Фимка, выглядывал из помойной ямы, детским умишком своим не понимая и страшась происходящего, удивлялся, почему пришлые дяденьки такой страшный костёр развели. Родная изба и всё остальное сгорело, а он в яме хоронился вместе с прибежавшей откуда-то собакой Умкой. И спали вмес­те. Голодно было, а Умка какие-то куски мяса таскал и жрал с урчаньем. По­том только, когда повзрослел, понял, что то человечина была. Свят, свят... Сколько лет минуло, а до сих пор всё как наяву.

И до того жизнь была, но вот её он не помнил,  а говорят, хорошо жили,  и никаких татар не было. Сами по себе жили, без всяких мурз и беков...Ну, нынешний этот, Бахмет, хотя бы понятливый, знает, что лошадь, чтобы везла, кор­мить надобно,  а прежний, молодой, спесивый, по любому поводу - секир башка. Дурак дураком...

Дородный татарин, по имени Ибрагим, сидевший впереди,  на лавке, стал вдруг ёрзать, устраиваясь поудобнее, и лодка, заколебавшись, черпанула воды.

-Потонем, мать твою!- заругался Косой, вёслами удерживая равновесие.
         И тут же весь сник, поняв, что не то сказал. Был он уже под хмельком, видно, кто-то расплатился медовухой, и потому забылся. Хотя наверняка знал, что для татар это бездумное русское ругательство - страшное оскорбление. И главное, все татары понимали его.

Ибрагим промолчал, но, когда лодка ткнулась в берег, взял невеликого ростом Косого за шиворот, бросил на землю лицом вниз и, наступив ногой на шею, вынул саблю. «Зарубит ведь, - подумал Епифаний.- Рассвирепел».

-А человечек-то беков, господин, - сказал он по-татарски.- Похвалит ли пресветлый бек, что добро его попортишь?

-Заткнись, шаман, - огрызнулся татарин, но саблю опустил.

Отошёл на шаг и ударил Косого ногой в промежность. Тот не успел за­городиться, и жёсткий сапог угодил ему в пах. Вешка, охнув,  пополз к воде, потому как в эту сторону скат был. А татарин шёл за ним и бил, стараясь попасть в причинное место, и приговаривал:

-Помни мат моя! Помни!

И отстал лишь тогда, когда Косой в ледяную воду по колено заполз, а дальше Бабенка бурлила и несла так, что уж и не выплыть было бы.

«Неразумение наше, неразумение...- думал Епифаний, поднимаясь в гору.- Говорим - не думаем. Ругаемся матерью...Господи, Господи...Ежели поразмыс­лить,  то татарин ведь и прав. Как это можно матерью ругаться? Ну, просто по­хабщина когда, ладно уж...а матерью?!»

Бахмет сидел на ковре возле Амаджи, глядел, как малец сосёт молоко из груди, и наслаждался видом обоих.  «Действительно багатур!- удивлялся: - Большенький какой. Как только пролез-то...»

Ребёнок, насытившись, отвалился от груди, и подошедшая Урум унесла его.

В Городке уже готовились к завтрашнему байраму. Выбрали лошадей на убой, бычков, баранов, рыбари свежего осетра привезли, здоровенного, почти во всю телегу - топорами не сразу разрубили. Бахмет ходил, распоряжался, велел ничего не жалеть, чтобы этот байрам надолго всем запомнился. И хорошо было от того, что, как и хотел, сын родился, и что он, Бахмет, тут в своём юрте от всех ханов в сторонке и сам себе хозяин.

Поднялся на полусгоревшую стену над Окой, стоял, глядел, как река несёт разный мусор, и как далеко вода разлилась. «Теперь вся земля пропитается, и хорошая трава для коней будет», - думал с удовольствием. Пообвыкся он уже тут: и место хорошее, и просторно, почти как в степи, а главное - сам себе хозяин. Тохта далеко, не тревожит, а ясак   Ильбек в Сарай отправляет исправно. Правда, иногда надобно и помогать брату. На той стороне, случается, мордва с урусами хвосты поднимают, приходится укорачивать, но не без этого - любого коня, чтобы объездить, поучить маленько надо.

 Тут повитуха-татарка подошла:

-Плохо, бек, кровь не останавливается...

-Как это не останавливается?- не понял Бахмет.- Родила ведь.

-Очень большой, порвалась вся...Плохо...

-Я тебе сейчас покаркаю!- пригрозил Бахмет, но встревожился.

Урум рожала ему детей всегда легко и просто, сразу же вставала, кормила младенца и сама ела чего-нибудь, и Бахмет никогда даже и не задумывался,  что роды могут быть опасны для матери. На то ведь и женщины, чтобы рожать.

- А батыр, батыр как?- спросил он, спускаясь со стены.

- Батыр хорошо, бек. Но у Амаджи молоко пришло и пропало, кормилицу искать надо.

-Так ищи!- рыкнул Бахмет.- Давно бы нашла.

Потом, успокаиваясь, добавил:

-Найдёшь - мне покажешь.

Раздражен был бек, что так всё оборачивается, злился на повитуху, что дурную весть принесла,  А может, так всё - с испугу, глупые женщины, как ов­цы, в гурт сбились и блеют.

Амаджи лежала бледная и обессилевшая. Едва губами шевельнула, улыб­нуться что ли хотела. Но, оказалось, пить просила. Мульдур, Урум и русская повитуха стояли возле, меняли какие-то тряпки, а в сторонке уже валялась окровавленная кучка.

-Это из неё?- обомлел Бахмет.

Урум кивнула.

-А чего же вы стоите?! Чего стоите? Удавлю всех!

Женщины от его рыка засуетились, забегали, но что толку было суетиться, когда никто из них помочь не мог.

-Послать в селение за бабкой Марьей надо, - мешая русские и татарские слова,  сказала русская повитуха, - Может, она...

- Так иди!- рявкнул Бахмет.- Иди за ней!
        И выругался. Наклонился над Амаджи, спросил:

-Как ты?

-Улетаю...- ответила Амаджи, открыв глаза, и улыбнулась даже ему.

«Бледная-то какая...- думал Бахмет.- Как молоко снятое. Жаль будет, если помрёт. Жаль...» Но жестокая душа воина пригасила эту жалость. Главное - сын! Однако будто за шиворот тлеющий уголёк кинули, и он до груди до­катился, и там теперь покалывало. Нехорошо всё получается. Нехорошо. Мо­жет быть не надо было шамана звать? И попа этого урусского? Аллах милости­вый,  милосердный,  прости меня…

Солнце уже к заходу клониться стало, а повитухи с шаманкой всё не было. Амаджи совсем плохая стала, глаз почти не открывала. И малыш кричать начал, есть просил, а в Городке, как нарочно, кормящих женщин не оказалось. Мульдур нажевала лесных орехов, завернула в тряпицу и мальцу дала, тот за­чмокал,  засосал,  притих на время. Но то ведь не еда - баловство одно.  Ну­керы,  посланные по авылам за кормилицами, ещё не вернулись. И Бахмет не вы­держал,  велел подать коня, и сам спустился к переправе. Лодка с повитухой и шаманкой как раз от того берега отошла, а на этом какая-то русская баба с ребёнком стояла, видно, переправы ждала. Бахмет пригляделся - сам Аллах по­сылает. Молодуха ядреная, бёдра крутые, груди большие - молоком накачаны,  а лицо платком прикрыто.

-Эй, хатун, - позвал бек.

Молодуха глянула на него, глаза испуганные, круглые.

-Лицо открой, - приказал Бахмет.

Женщина молчала.  Бек кивнул нукеру, и тот, отобрав у бабы младен­ца,  который тут же заревел, сдернул с неё платок.

Бахмет невольно улыбнулся - совсем молоденькой баба оказалась. «Кыз ещё, - подумал, - Лицо полудетское, не сказать, чтобы красивое, но приятное. Скулы как у татарки, носик небольшой, на мордовку похожа». 

-Разверни, - приказал нукеру, державшему ребёнка.

Тот выпростал из тряпок  кричащего младенца.

-Не надо, не надо...- запричитала молодуха, и слёзы покатились по её щекам.

-Батыр!- удовлетворился бек, увидев мужские достоинства ребенка.- Вези её к юрте.

Нукер Акай подхватил плачущую бабу, та пыталась сопротивляться, но ей всучи­ли ребёнка, и она закачалась в седле впереди всадника, крепко прижимая к гру­ди мальца, испуганно глядя вниз, ибо конь поднимался всё выше и выше в кру­тую гору, и боязно было - а вдруг оступится? Но не оступился.

Привезенная повитухой бабка Марья сразу же взялась за дело. Хотя и звали её бабкой, на старуху она никак не походила, годов тридцати пяти, не больше, шустрая, подвижная. И всё время что-то говорила, говорила. Бахмет ду­мал,  она над своим варевом на очаге колдует, но оказалось - ругается, что  раньше не позвали. Едва глаза открывшей, обмякшей, как шкурка оленёнка, Амаджи питьё Марьино почти насильно в рот влили, проглотить заставили. Потом ещё чего-то дали.

А рядом за занавеской русская молодуха, которой уже всё объяснили, и она почти успокоилась, кормила Бахметова сына. Тот, оголодав, жадно сосал пока не отрыгнул даже.

- Будя, - сказала молодуха и своего мальца взяла.

-Молока-то у неё хватит? – сразу обеспокоился Бахмет.

-Что корова, - усмехнулась Урум, - и троих выкормит.

Уже  темнеть стало, и тут Марья, осмотрев Амаджи, успоко­ила Бахмета:

-Остановилось.

Вопросительно посмотрела, мол, я домой пойду.

-Тут ляжешь, - показал Бахмет на шердеги.* Позвал баурчи и велел на­кормить всех. А сам есть не хотел, от сегодняшних тревог и волнений будто что-то заклинило внутри, но давешний уголек в груди больше не покалывал, видно, сгорел весь.

Нукеры привезли двух кормилиц из своих, из татарок, но статью они были послабее русской молодки. Урум, поглядев на них, сразу сказала:

-Уруску оставь.

И Бахмет согласилея, только мальца её надо было деть куда-то, потому как вдруг своему голодно будет? И главное - не желал Бахмет русского имильдаша.* Сказал об этом Урум.

-А если у неё молоко уйдёт?- возразила та.

-Это зачем же уйдёт?- не понял Бахмет.

-Да ведь и сука мучается, когда у неё щенков отнимают.
        Бахмет в раздумье пожевал губами.

-Пусть сначала нашего батыра кормит, - подсказала Урум, - а своему, что останется, потом его на коровье переведёт.

 

Г Л А В А   9

Мало кто пройдёт мимо красивого цветка, не сорвав его. А все привлекательные девушки, как яркие цветы среди невзрачных веточек полыни, всегда за­метны и всегда востребованы, и потому в девках долго не засиживаются. А Акулина была юна и прелестна.

Шестнадцатилетний сын Имая Курмыш, хорошо умевший по-русски, был весё­лым, общительным парнем. Язык его не знал усталости, он говорил и говорил,  сочинял разные истории, врал бессовестно, но всё равно было интересно. Курмыш даже и не ухаживал за Акулиной, как это обычно принято, а так, более баловался: то, шутя, за косу подёргает, то в дверях вдруг застрянет вместе с ней, а то, спящую, за ногу потянет, благо спали все в одной избе - сам Имай с женой на печке, остальные шестеро на лавках, а Акулине выделили местечко на сундуке за занавеской. И Курмыш, устроившийся за этой же занавеской, то­лько с другой стороны, головой к её ногам, каждую ночь рассказывал ей всякие байки, а она ладошкой зажимала рот, чтобы не рассмеяться и не разбудить старших. Иногда она и вовсе поворачивалась в его сторону, чтобы лучше слы­шать.

С Курмышем ей было просто и весело, и она его ничуточки не боялась. Иногда вспоминался и татарчук - ищет ли? И не хотела, чтобы нашёл, и лестно было, ежели ищет. Но последний раз батюшка приехал и сказал, что, мол, твоего татарина Бахмет за Оку в мордву отослал, и, ежели его долго не будет, то можно и возвернуться. Но с Курмышем и здесь было нескучно.

Имай сразу заметил особые отношения своего сына с Акулиной, но препятствовать им  не стал. Сказал только приехавшему Ухожаю:

-Играются наши-то...Доиграются ведь...

-Ну и Бог с ними, - ответил Ухожай.

Ни он, ни Имай против женитьбы своих детей не только не возражали, но были бы довольны этим. По такому случаю они посидели за столом, выпили  браги и решили: ежели у молодых что-нибудь образуется, то так тому и быть. И вскоре образовалось.

Как-то послали Курмыша ближние силки проверить и Акулина с ним пошла-помочь.

День выдался ясный, но уже холодновато сделалось. На рассветах иней на травы садился, зябкие туманы начались , и клинья журавлиные в тёплые края по­тянулись. Сквозь полуголые скелетики берёзок и осин через прозрачный осенний воздух далеко видать стало, а под лаптями  листья опавшие шелестят, ногам мягко. Ёлки стоят сумрачные, нахохлившиеся, видно, зиму чуят, а длин­ноногие сосны вершинами в поднебесье тянутся, будто вместе с журавлями уле­тать собрались.

Акулина шла следом за Курмышем и шуршала лаптями, нарочно загребая ли­ству, а он оглядывался и улыбался ей, и она вдруг неожиданно для самой себя взя­ла и подставила ему ногу. Курмыш удержался, не упал, а обернувшись глянул на неё как-то по-особому, обнял и повалил на листья. И она не сопротивлялась.

Потом Акулина чуть всплакнула, а Курмыш, ставший вдруг серьёзным, успокаивал её, мол, никто не узнает.  Она же не из-за того плакала, что узнают или не узнают, а потому, что не о таком думала, не так всё мечталось.

За этим первым случаем последовали и другие, скрыть подобные отношения в крохотной деревушке было совершенно невозможно, к тому же через некоторое время Акулина вдруг обнаружила, что понесла, и вопрос о женитьбе возник сам собой, вполне естественным образом. И вскоре тут же, в этой деревушке,  сыграли скромную свадьбу. А после свадьбы решили, что Акулине не след в родной деревне показываться,  потому пусть пока здесь живут, а там видно будет.

И потекли однообразные дни, серостью своей похожие друг на друга, как ветки полыни. И у Акулины горечь в душе образовалась. По ночам, после мужниных приставаний, лежала рядом со спящим Курмышем и плакала, жалеючи себя. Почему-то венчание вспоминала, которое видела однажды. Давно видела, девоч­кой ещё, но запомнила : невеста такая красивая была в нарядном платье! И поп в золотой одежде, и народу полна церковь, и свечи кругом, и так благост­но всё... А она? Без попа, с нехристем...Будто собачка беглая, приблудная. Господи, и зачем она это сделала? Зачем? Не люб ей этот Курмыш. Не люб. Лучше бы уж татарчуку тому поддаться...

 

ГЛ А В А  10

Уже в Оке вода спадать стала, уже травка на заливных лугах, сквозь грязцу протолкавшись, неудержимо вверх попёрла, уже листочки на деревьях, в полный рост развернувшись, зелёными ладошками за солнышком потянулись, а охмелевший от любви соловей так тренькал и заливался по ночам, зазывая свою подружку, что в ушах свербило, уже всё в миросотворении улеглось и успокои­лось после весенней неурядицы. И казалось, что ничего более не должно слу­читься необычного, как вдруг случилось - помер Урча. В юрте помер. Когда Бахмет пришёл, Урча уже говорить не мог, только корявым пальчиком своей вы­сохшей желтоватой руки показал на что-то, что позади бека где-то было. Тот даже оглянулся, но, кроме муллы, больше в юрте никого не было. А Урча продол­жал упорно показывать, и по глазам видно было - сердится, что его не пони­мают.  Потом вдруг явственно улыбнулся провалившимся ртом, вздохнул глу­боко и затих. Лишь живот его сделал ещё несколько колебаний, но совершенно ясно было, что эти последние судорожные движения тела к самому Урче никако­го отношения не имеют.

Горевать по законам ислама не полагалось, но Бахмет, выйдя из юрты, ощу­тил внутри пустоту. Будто стрела прошла насквозь через сердце, образовав дырочку в нём, и сквозь неё теперь на какую-то другую, неведомую, сторону видно сделалось. «Вот только вместе они были, - думал бек, - Урча и тело. И был один человек, а теперь каждый по отдельности. Тело тут осталось, слуги придут, обмоют, а сам Урча где теперь? На небе? - Бахмет поднял го­лову,  посмотрел на лёгкие облачка, на ястреба, кружившего под ними: -Ничего особого там не образовалось и не убавилось. Всё было, как и вчера, и завтра так же будет. Но без Урчи уже. А когда-нибудь и без меня тоже», - вздох­нул Бахмет.

Смерти он не боялся, страшило неведомое, а от смерти никто не убежит. Даже сам Двурогий Искандер* и великий Темуджин не смогли. Всех шаманов, всех лекарей собирали, а без толку - любой ручеек, исток имеющий, устьем заканчивается. Велик Аллах! И слаб человек перед Всевышним - козявка, ползающая по колесу времени, не понимающая, где начало, а где конец его.

Урчу схоронили за Городком недалеко от леса. Место было чистое, просторное. В могилу Урчу опускали самые близкие ему люди из рода ширин. Потом мулла про­читал молитву, и все разошлись.

Через день приехал с Мокши Ильбек, сказал с грустью:

- Торопился на пир, а попал на поминки.

Братья втроём сидели в юрте,  баурчи с отстранённым выражением лица молча подавал еду. Немногословно помянули Урчу, вина не пили.

Ильбек привез новости, пришедшие в Мухши с людьми из далёкого Чагатай­ского улуса: в Хорезме сына Тогрулджи, царевича Узбека, по слухам, сеиды тайно готовили  на ханство.

-А жеребёночек Тохты как же?- поинтересовался Бахмет.

-В одном гнезде двум орлам тесновато будет, - усмехнулся Ильбек.

-Замятня начаться может, - заметил Тайджу, а Ильбек  посмотрел на баурчи, наливавшего кумыс.

-При одной вере никакой замятни не будет, - Бахмет перехватил его взгляд и успокоил брата: - Я ему доверяю.

- А нойоны?- снова засомневался Тайджу.- Ведь и придушить правоверного орла могут.

- На всё воля Аллаха, - остановил их Бахмет.- Как Он решит, так и будет. Не надо скакать впереди  Всевышнего.

 

ГЛАВА  11  

Летом 130I года к Бахмету приехали послы от князя рязанского Константина. Русский отряд во главе с боярином Стеней не сразу в Городок пустили. Помурыжили сначала, заставили ждать, хотя Бахмету интересно было, с чем это урусы пожаловали. Он даже на стену поднялся, сверху поглядел. Человек пятнадцать воинов, а боярин, несмотря на тепло, в шапке собольей. Бек велел пустить.  Сам в юрте на ковёр сел, два нукера с обеих сторон в латах вста­ли и двое у входа. На лето Бахмет посреди Городка юрту ставил, в русской избе слишком уж темно и душно было.

Боярин в юрту вошёл, согнувшись в поклоне, через порог переступил знаючи, с осторожностью, блюдя закон татарский. Снял шапку и ещё ниже склонился,  шапкой по земле помёл, коли  не брюхо и рукой достал бы, а в другой руке у него шкатулка была.

- Поклон тебе, пресветлый бек,  и многая лета шлёт князь наш рязанский Константин, - сказал боярин по-татарски.- И я тебе, досточтимый, кланяюсь и желаю жизни долгой и во счастии, и во здравии. А от князя Константина для твоей хатун дозволь подарок преподнесть.

И Стеня протянул беку шкатулку. Сначала показалась она Бахмету невзрачной - из какого-то черного дерева с незатейливым рисунком по бокам, но когда глянул на крышку, от удивления брови поднял: в крышку был вделан боль­шой янтарь, будто солнечный зайчик в нём застрял, а в самой серединке его сидел чёрный жучок с расставленными  врозь лапками. И видно было всё до мельчайших подробностей: и лапки, и усики, и крылышки - будто живой совсем, вот-вот по­ползёт.

-Это как же он туда залез?- удивился Бахмет.

-Говорят, камень этот-смола закостеневшая. Жук в ней, видно, и утоп.

Был боярин грузен, и лицом потен. Стоял полусогнувшись и, хотя трудно бы­ло так стоять, терпел - не на колени же опускаться перед этим беком, не хан небось.

Из-за занавески при слове «подарок» Амаджи  выглянула. Она вместе с Урум с маленьким Беклемишем играла, но теперь он уснул. А женщинам любопытно было, что это такое урус привёз и чему их повелитель удивляется.

         Бахмет шкатулку открыл, а в ней на чёрном бархате узорочье рязанское  серебряное: серьги и гривна шейная - и всё с камнем зелёным, изумрудом. Бахмет пальцем Амаджи поманил. А урус при виде хатуни  ниже, чем самому беку, в поклоне согнулся. И такое ей почте­ние лицом выказал, что Бахмет усмехнулся даже: хитрый урус.  Да и многие из них хитрые. И понятливые все, как лошади, а табуном не ходят, каждый норовит по отдельности. А когда единого хребта нет, то и ломать нечего - само сло­мается.

- Чего хочет князь твой?- спросил Бахмет, милостиво указывая боярину на ковёр напротив.

Тот, поклонившись, сел. Амаджи унесла шкатулку за занавеску, и оттуда послышались удивлённые возгласы.

- Случилось, пресветлый бек, - начал боярин, - промеж нашим князем Кон­стантином Романычем и Даниилом из Москов неустроение. Супостат Даниил, вопреки воле о мире и согласии великого хана всей Орды Тохты, да будут веч­ными и благословенными дни его жизни, хочет идти воевать нашу Коломну го­род, а потом - Рязань. И князь мой просит тебя, пресветлый бек, помочь ему сво­им воинством. А провиантом и питием все люди твои обнадёжены будут.  И что в бою возьмёшь - твоё будет.

Бахмет пожевал губами и, усмехнувшись, щелкнул пальцами, подзывая баурчи. Тот в две чаши кумыса налил. И бек глядел, как урус кумыс пьёт. Сразу,  почти залпом, выпил, значит, противен. И под слоем жира на толстой шее кадык задвигался - видно, слюну глотает, не сблевать чтобы. Странные эти урусы -чушку, которая и от человечины не откажется, жрут и нахваливают, а благород­ным молоком кобыльим брезгуют, да и от конины многие рыло воротят.

-Я подумаю, - сказал боярину.

-Мне князю что передать?- спросил Стеня.

-Я решу, -ответил Бахмет.- Жди пока.

Боярин Стеня, поняв, что приём окончен, кланяясь, стал пятиться к выходу,  с тщанием переступил порог и вздохнул облегчённо, шумно. Здоровенные нуке­ры, стоявшие у входа, осклабились понимающе, и Стеня зло зыркнул на них исподлобья. Но что поделаешь - на своей земле, а не хозяева. Профукали землюшку-то свою, просрали…  Гоподи, Господи, Матерь Божия, к нехристям ведь за помощью супротив друг дружки ездим...

А Бахмет пошёл за занавеску к сыну своему Беклемишу. Амаджи с Урум уже русские цацки на себя понавешали, в медное зеркальце по очереди гляделись. Вторая жена, Мульдур, в своей юрте сидела, остерегалась ходить: послед­ние дни - вот-вот родит. И Бахмет был горд и собой очень доволен, глядишь,  и Мульдур батыра ему подарит.

Маленький Беклемиш спал, щёчки розовенькие. Бахмет погладил его по тёмным шелковистым волосам, сел возле, размяк, расслабился - хорошо было в юрте своей. Доволен был, что тут остался. В Орде и во всей степи свары , замятня. После смерти Ногая нойоны из Белой Орды под Тохту яму роют. А у того сын. И у других чингисидов батыры - год-другой, опять начнут царство делить. А здесь тихо. Один раз лишь из Крыма свои же, ногайские, приходили.  На той стороне, у Мухши, воевать было надумали. Но, оказалось, что привёл их бек Сангай, а он Бахмету андой* был, и всё уладилось. Табун жеребят урусам за хорошие деньги  продал и доволен остался, в этом году ещё прийти обещал. Ходили тут по лесам и шайки разбойничьи мордовские и урусские, да и свои при случае от добычи не отказывались. Их отлавливали, но всех ведь, как и гнид, не передавишь, так что в дороге приходилось остерегаться, ездили все­гда с охраной,  для перевозу ясака сотня посылалась. А урусские князья его не касались, им недосуг было - промеж  себя дрались. В Сарае лишь посмеива­лись: за право получения самой большой косточки пусть подерутся. И получа­ли эти косточки - ханские ярлыки на княжение. А это самое главное: собака,  чтобы не одичала, корм должна брать только из рук хозяина.

Маленького Беклемиша разбудило солнышко, прошедшее через дымовое от­верстие юрты. Он открыл глаза и смотрел на отца. И Бахмет заулыбался этим глазам, ясным, чистым, как у сокола. Вокруг зрачков тёмное с рыженцой,  а белки голубые, словно небо, и не щурится даже, глядит широко, лишь зрачки чуть колеблются от солнечного лучика, то попадающего в них, то смещающего­ся чуть в сторону. Бахмет наклонился и усами пощекотал Беклемиша. А тот неожиданно схватил его за нос, да так, что ощутимо даже сделалось. Но Бах­мет был доволен.

-Батыр!- восхищался он.- Как волк вцепился, не оторвёшь! Пора и на коня садиться.

-Да ведь мал ещё, - возразила Урум, - только ходить начал.

-Бек должен ездить, - усмехнулся Бахмет.- Зачем беку ходить.

И велел нукеру привести смирную кобылку. Женщины одели мальчика, и Бахмет самолично, придерживая сына, проехал с ним по Городку. Все кланялись уважительно, воины саблями честь отдавали маленькому беку, хвалу говорили, а тот сидел, крепко вцепившись в гриву кобылки, сверху глядел на всех и не только не плакал, а по всему видно было, что это ему очень даже нравится.

На следующий день Бахмет послал с рязанским боярином сотню всадников. Рязанцы - соседи, а с соседями в дружбе надобно быть. Да и воины застоялись - пусть разомнутся.

 

ГЛАВА       12

Вешка Косой простецким мужиком был, но седмицу промаявшись ушибленным причинным местом, на татарина Ибрагима шибко обозлился. Ибрагим по соседст­ву с избой Косого повадился к вдовой Жданке ездить,  а эта черная выдра Жданка нехристя привечала, даже двоих детишек к бабке на заимку отправила,  чтобы, значит, не мешались с татарином забавляться. Бабы в селении на Жданку косились, осуждали, мол, и так после смерти мужа дитё жировое нагуляла, а теперь ещё с поганым снюхалась - стыдоба-то какая. Но Жданка только посме­ивалась, отбрёхивалась: не ваше, мол,  собачье дело, аль завидно? Нахальная баба была. Черноволосая, черноглазая, в теле вся, идёт, будто кобыла задом по­качивает. Хошь не хошь - глянешь.

Вешка из-за своего плетня частенько на неё и прежде посматривал, а теперь исподтишка следил за обоими: как они милуются и как им весело. И не то, чтобы ревностно было, а обидно делалось, что вот с татарином, а ей хорошо.

При встрече он уважительно кланялся Ибрагиму, шапку снимал, а сам всё на­думывал,  как бы этому татарину какую-нибудь гадость потолще преподнесть. Первая мысль пришла - избу жданкину поджечь. Но перекрестился испуганно -свят, свят, прости Господи! Надо же, какая нечисть в голову лезет. Негоже то христианину.

А Ибрагим в селении почти своим человеком стал. С         мужиками траву ез­дил косить, здоровый, как вепрь, только морда краснеет, да на руки поплёвывает. И со всеми есть не гнушался, единственно, что свинину на дух не переносил, и молился в отдельности. В сторону обернётся, на колени встанет и шепчет по-своему.

 После Петрова дня Жданка позвала Вешку печь поглядеть. Как бы не развалилась, а то ведь лето не зима - как ласточка хвостиком махнёт и нету его, опять белый пух полетел.

Вешку сам Ибрагим встретил, обеими руками ему руку тряс, за стол поса­дил,  интересоваться стал, как, мол, семья, как здоровье, благополучно ли всё.

-Твоими молитвами, - дерзко ответил Вешка, вбок косым своим глазом поглядывая на приносящую еду Жданку.

Ей самой по татарскому обычаю с мужиками  за стол садиться не полага­лось. И одета она была не по-русски - напрочь вся в какие-то тряпки за­прятана,  одна рожица да ручки наруже. Вешка только в густой свой сивый ус усмехнулся - ишь до чего отатарилась, пуще самих нехристей. Не все они обычаи свои блюдут. Оладьи какие-то подала о трёх углах, с бараниной внутри. Но вкусные. Вешка три съел и ещё бы с десяток употребил, но неловко –небось не с голодной стороны.

-Ты на меня обижать не надо, - сказал Ибрагим.

-А чё мне, эта, на тебя обижаться, - ответил Вешка.

А внутри всколыхнулось - вспомнил, как там на Бабенке было. Ведь, еже­ли бы не поп - зарубил. Наверняка зарубил бы. У-у-у, вепря красномордая!.. Рожа татарская.. .Ни креста, ни пояса.. .Нехристь.

- Ты печь-то глянь, - Жданка в разговор встряла.- Дырки везде, так ведь и до пожара, спаси Господи, недалече.

-Поглядим, - степенно ответил Вешка.

Вокруг печи обошёл, кирпичи, которые с места тронулись, пошевелил. На загнетке горшки с едой, наверху сушится что-то.

-Ты, эта, разбери, - Жданке сказал, - А печь делать надобно, а то всамделе сгорите.

 Белком косого своего глаза блеснул на Ибрагима:

-Когда начинать-то?

-Да хошь сейчас, - засуетилась Жданка.

-Ладно, - согласился Вешка.- Дай тогда корзину какую-нибудь, за глиной схожу.

Принес глины, отколупнул немного, с песком смешал, водицей развёл и, три шарика скатав, на загнетку положил.

-На пробу, эта, - пояснил на вопросительный взгляд Ибрагима, - До завтра не трожьте. А я с утра приду.

Поглядел сзади на любопытно склонившегося над шариками Ибрагима, и сно­ва Бабенку вспомнил. Так бы и звезданул промеж ног. У-у-у, нехристь толсто­задый!.. И так обидно ему сделалось, так тошно, что на следующий день он в ущерб своей славы искусного печника свод жданкиной печи нарочно ослабил.Чтобы, значит, когда зима придёт, и кто на печь погреться залезет, то двоих де­тишек или одного взрослого свод бы выдержал. А вот, ежели двое залезут и ворочаться шибко зачнут, тогда всё и рухнет. Хороший печник был Вешка Косой и рассчитал всё тютелька в тютельку, подумал, правда, что за это и побить могут, но решил: «Ну, да и хрен с ним, ради такого дела пущай и по­колотят маленько...»

Вскоре Ибрагим рядом со жданкиной избой начал строить новую избу пятистенку с каменным полуподвалом, просторную, почти как у бека. Нанял рус­ских мужиков-плотников, и те по целым дням стучали топорами, брёвна обструги­вали.

-А чего же вам, эта, одной избы мало что ли? - поинтересовался Вешка  у Жданки.

- А Ибрагим енту на дрова изведёт, - Жданка ответила.

-Как, эта, так?- удивился Вешка.- Изба-то справная, ещё скоко годов простоит.

-А мой Ибрагимушка так решил, - сказала Жданка.- Он у меня вон каков­ский!

И пошла, задом завиляла.

-Стервь!- вслед ей плюнул Вешка.

Однако когда печь делать позвали, пошёл, и всё в этот раз на совесть сделал, потому как заплатил ему Ибрагим не по-татарски - таком, а по честному, как положено.

К холодам Ибрагим со Жданкой в новую избу переселился. К тому време­ни у Жданки брюхо уже очень заметно отпрыгнуло.  А Ибрагим, чудное дело, сам на заимку к бабке Жданкиной съездил и двух её мальцов привёз. Все соседи на то через щели в заборах глядели и дивились: небывалый случай - татарин чужих детей взял! Тут и свои-то мужики, что прежде у Жданки были, из-за де­тишек её не брали, а татарин  взял. Потом Клык, который в полоне у татар был, пояснил, что так уж у них заведено: ежели, положим,  какая рабыня родит от татарина, то сразу же становится ему законная жена, а ежели до того у неё детишки были, то и они как бы татарами делаются.

Клык был человек пришлый, молодой ещё, а без зубов, один только боль­шой,  длинный зуб внизу спереди торчал, за что его так и прозвали. Сам он не любил рассказывать, но говорили, что Клык, будучи в полоне, своего хозяина укусил, и тот приказал ему все зубы выбить окромя одного.  Потом он всё-таки из полона убежал и сюда прибился.

 

ГЛАВА   13

Князь Даниил и старший сын его Юрий сидели в потайной комнате московского кремника* и слушали посла от рязанских бояр.

Захудалый город   Кучково-Москва, затерянный в глухих лесах, никем -ни русскими, ни татарами всерьёз не принимавшийся, под тихим правлением Да­ниила Александровича незаметно для всех окреп и начал расправлять плечи. Как хорошо замешанное тесто неудержимо прёт из квашни, так и настырные щу­пальца московитов поползли во все стороны в поисках новых угодий. Однако свободных земель не было. За каждый город, за каждую деревушку, за любую де­сятину пашни между князьями шли споры, драчки, а иногда и настоящие сражения. Поэтому для того , чтобы урвать от какого-либо княжества кусок, надо было выбрать противника послабее. Таковым оказалось Рязанское княжество, посто­янно страдавшее от татарских разоров. Однако и оно было нисколько не сла­бее Московского. И потому умный Даниил действовал осторожно и скрытно.

В первую очередь надо было захватить принадлежавшую рязанцам Коломну, закры­вавшую устье Москвы-реки и не дававшую московитам беспошлинно торговать вверх и вниз по Оке.

В Рязани уже давно сидели Данииловы лазутчики, многие Константиновы бояре переметнулись на сторону Москвы, и теперь время скрытных действий за­вершалось.

-Окажут ли в городе сопротивление?- спросил Даниил у посла,

-Ежели кто и выступит супротив, то совсем немногие, - ответил посол.- Не сумлевайся, княже, - ворота будут отворены.

- Добре, - сказал князь, оглаживая седеющую бороду.- А вот сказывают, будто Константин татар себе в подмогу привёл. Откель те татары? Не от Тохты ли?

- Нет, княже, и насчёт этого не сумлевайся - татары те безулусные, не из

туменов, а тать* всякая, до чужого добра охочая. Хан Тохта и сам таких не жалует.

- А слух был, будто на Оце в Месчёре какой-то бек сел, - вмешался Юрий.- И будто от него люди у Константина есть.

- Бек этот особый, - ответил посол, - Лета два-три тому назад он от Нохая отложился и на Мокшу пришёл, земли повоевал.  Теперь сидит в Городке на Оце реке, что ещё великий князь Юрий Владимирович Долгие руки с сыном Андреем стави­ли. Бек тот не то из монгол, не то из татар, но какого-то знатного роду, и от Тохты ярлык имеет. А людей от него добре, ежели с сотню будет.

-Хорошо, - сказал Даниил.- Вечор затемно возвернёшься. И на словах
боярам передай, чтобы готовы были. А теперь ступай с Богом, отдыхай.

Даниил кликнул слугу, и тот повёл посла в гостевые покои.

-Что скажешь?- спросил Даниил сына.

- А что говорить, батюшка, - ответил Юрий.- На Коломну идти надобно. Пора уж.

Он встал из-за стола и заходил по комнате, широкоплечий, энергичный. Глядел на задумавшегося отца и мысленно убеждал его:  «Смелее, батюшка, сме­лее. Чего сиднем сидеть - приспело...»

- Одолеем ли?- вслух засомневался Даниил.- Сильна Рязань...

- Одолеем, батюшка, одолеем, - снова сел напротив отца Юрий. - Считай, все бояре Константиновы за нас, а в Коломну и без полков хоть сейчас войдём.

-Всё едино, сынове, - сказал Даниил, - надобно, не торопясь,  обмозговать всё. - Что на то в Сарае скажут, как князь Анд­рей восприимет?

-Да помилуй, батюшка,  великий князь со свеями занят, не до нас ему, а до татар далече - успеем упредить: Тохте подарки пошлём.

-Ну ладно, -согласился Даниил.- Вели  звать Протасия.

 

Осенью 1301 года князь Даниил московский вошёл с войском в рязанскую землю. Там его встретил князь Константин со своей ратью, в которой были вместе с русичами и татары, набранные не из регулярных ордынских туменов,  а более из жаждущих погулять и пограбить.

В сражении у Переяславля Рязанского Даниил московский разбил рязанцев, захватил Коломну, а князя Константина свои же бояре выдали московитам в полон. Досталось и татарам, шедшим с Константином, часть из них была пере­бита, а оставшиеся в живых, отступая к своим местам, ограбили все селения по дороге. Не миновали и усадьбы боярина Стени, а следом за татарами и московиты по ней же прошлись. И, когда уколотый копьём в плечо Стеня с двумя воинами домой вернулся, то встретили его одни закопчённые печи, стоявшие посреди таких же чёрных головешек.  Слуга, живший теперь в лесу, в землянке, пове­дал,  что боярыня в погребе хоронилась и от дыма, когда московиты дом подо­жгли,  задохлась,  а дочку Фетинью допреж того татары в полон увели. Встал Стеня посреди углей и заплакал. Никогда не думал, что плакать умеет...

Показал слуга, где боярыню закопали. Холмик да крестик из трех жердей. Стеня постоял у могилки и так челюсти стиснул, что зубы заныли, но не плакал уже - ненавидел лютой ненавистью. Всех ненавидел: и татар, и князя московского, и князя рязанского, и самого себя ненавидел за то, что жизнь Господом в дар данную сами же всю и испоганили. С двумя воями Агапом и Постником, по вотчине своей бывшей проехал, по гарям с десяток мужиков отыс­калось, и сбил Стеня из них ватагу лихих людей, ибо ни у кого ни еды, ни кры­ши - ничего не осталось, а уже снежок кружиться начал. Сызнова же дома ставить, обживаться - пустое, потому как третий раз жгут. И опять пойдут...

- Мабуть теперича в Рязань?- спросил Агап у боярина.

Стеня глянул на него жёлтыми злыми глазами и не ответил, а переспрашивать Агап не отважился. Как волк стал боярин, лицом опал, складки на щеках появились, брюхо съехало, и поседел весь, белый сделался. Снежинок, что в бо­роду ветерком заносило, и не видать совсем.

 

Посланные Бахметом в помощь Рязани воины вернулись уже по первому снежку. Некоторые и полегли в русских землях, но оставшиеся добычу кое-ка­кую привезли и полон небольшой.  А погибших особо не жалели, воин есть во­ин,  на то Всевышним и созданный.

Бахмет с братом Тайджу проехали вдоль полоненных урусов - бабы да ре­бятня,  человек двадцать, поглядели добро на подводах, выбрали, что пригляну­лось. А сотник Алей Бахмету в подарок жеребца привёл: знал, что бек лошадей любит. Конь был обычной гнедой масти, но такой рослый, что чуть не на голову выше не только приземистых татарских лошадок, но и русских. Бахмет даже спешился, чтобы коня поближе посмотреть, по морде погладить. Снизу вверх с нежностью заглянул в умные глаза животного, от удовольствия языком цокнул:

- Яхши!

Конь верхнюю губу поднял, зубы белые показал, засмеялся будто.

- Яхши!- улыбнулся в ответ довольный Бахмет.- Яхши!

И велел конюху хорошую кобылицу жеребцу подыскать.

А хитрый Алей ещё один подарок припас: полонянку привёл. Её в телеге везли отдельно от остальных. Не из хурачу* была полонянка. Одета в шубу, на голове плат и кунья шапка, из-под шапки белокурые волосы выбились, лицом красна, ухожена, глаза большие с зеленцой, глядит, как рысь - насторожённо.

-Чья?- спросил Бахмет у Алея.

-Дочь мурзы урусского.

Бахмет заметил взгляд Тайджу, остановившийся на полонянке, и повёл го­ловой брату:

- Бери.

Девица была хороша, но конь беку понравился больше.

Тайджу приказал нукерам, и те сдёрнули платок и шапку с головы девицы. И она стояла с рассыпавшимися косами, губы дрожат, глаза бегают в поис­ках спасения, но татары вокруг, и нет спасения.

- Зовут как?- спросил Тайджу.

В раскосых глазах его зажглись огоньки.

- Как зовут?- повторил он, подъехав вплотную.

Русская молчала. Тогда Тайджу подхватил её и, уворачиваясь от девичьих кулачков, усадил перед собой на коня, крепко обхватив вместе с руками. Бахмет и все воины вокруг смеялись, а Тайджу уговаривал сопротивляющуюся девицу, мешая татарские и русские слова:

- Глупый коза, зачем упираешься. Хатун моей будешь...Ласкать тебя

стану, тебе понравится...

И повёз к себе.

А Бахмет думал о том, что напрасно, наверно, разрешил своим воинам в свару русскую встревать. На будущее памятка будет. Ему жить тут, а урусы между собой всегда дерутся. Московский князь рязанцев побил, значит, силу набирает. А, если рязанские земли совсем возьмёт, то и соседом будет.

Подъехал к дому своему, на крыльцо взошёл и оглянулся: избы нукеров,  слуг, урусы на отшибе, дымы, говор, лошадки в стойлах ржут - промеж собой разговаривают - и снежок кругом только что выпавший, молоденький, нежный,  пушинка к пушинке, не осел ещё.

-Зайчатинки надо бы, - сказал остановившемуся в ожидании Усману.-
Заяц толстый сейчас, жирный,

-На завтра велеть?- спросил Усман.

-Давай на завтра, - согласился Бахмет.- Давно не охотились.

 

ГЛАВА   14

В декабре начался ход налима, и Вешка Косой вместе с рыбарями,  тоже несколько верш поставил. Ловить налима можно было без опаски - никто не отнимет: татары этой рыбой брезговали, не то что стерлядкой. За той, как только кто перемет поднимает, сразу бегут - балык давай, балык давай, а взамен хрен с редькой, мало кто чего заплатит.  А у самого Бахмета свои рыба­ри были, и их обижать бек никому не дозволял.

Утром Вешка с хромым Ноздрёй, чья изба супротив Жданкиной, пошли вер­ши глядеть.

Морозно было, усы с бородой у рта сразу заиндевели, а солнышко из-за горы в чистое небо выползло.

- Эк, разведрило, - сказал Ноздря.- Опять к холодам.

Был Ноздря мужик нахрапистый, жадный, до всякого прибытка охочий: и рыбарил, и на зверя ходил, и от любого дела не отказывался, однако ежели и своё не отдаст, то и чужое ни в жисть не возьмёт. Но иногда на него что-то накатывало - начинал пьянствовать, драться, а сам собой мужик не хлипкий,  один раз так свою жёнку ударил, чуть до смерти не зашиб. А потом очухался,  на коленях перед ней ползал, прощения просил: люба ему Параська-то была. И она к нему со всей душой. Мол, пей как все мужики пыот, ан нет, Ноздря седми­цу хмельного в рот не берёт, другую, третью, так один раз всю зиму, когда и выпить-то не грех, ни капли не пригубил, а потом нажрался и давай буянить. И били его пьяного, и в драке колом ногу повредили, а всё без толку - не могу, говорит, как время подходит, душа браги требует, никакого терпежу не­ту.

Вешка с Ноздрёй одни на двоих большие салазки под рыбу взяли и на

них, как ребятишки, вниз с горы съехали. Снег по реке чистенький, ровный,  заблестел от солнышка, заискрился, и на нём ветки, которыми проруби помече­ны, издалека видать.

Вешка уже начал обкалывать ледок за ночь в проруби образовавшийся,  как вдруг в селении в било ударили: бум-бум-бум... А потом серый дым над деревьями появился.

- Пожар, видать...- сказал Ноздря.- Бегим.

Они только в гору поднялись, за деревья на чистое вышли, так Вешка и обомлел, встал - ноги не идут. Его изба горела!

- Чего стоишь, - дёрнул его за рукав Ноздря, - твоя горит. Бегим.

Всё село уже собралось против горящей избы. Мужики бегали, суетились,  лопатами кидали снег на крышу старого жданкиного дома, чтобы от жара не занялся, а вешкину избу отстоять уже было нельзя - сухое дерево горело с гудом, горело так, что и не подойдёшь, снег вокруг начал до земли таять.

Фёкла с иконой стояла у сундука, два мальца рядом и корова тут же. «Слава Богу, - подумал Вешка, - все целы». Увидев мужа, Фёкла с кулаками бро­силась на него:

- Ирод! Анчутка! Душегуб! Ты чего это содеял?! Ты чего это сотворил?!

Поколотила Вешку, но тут же обмякла, уткнулась ему в грудь и зарыдала:

-Господи, и чего же мы теперича деять -то будем...Куды податься...С
двумя дитями...Окаянный ты, окаянный...

-Ну будя тебе, будя, - уговаривал её Вешка, а у самого мокро на глазах,
то ли от дыма, то ли так от чего - сам не понял.

 Кругом люди стоят, смотрят. Некоторые женщины слёзы утирают, жале­ют,  а кое у кого, не в пример тому, глазки, как у хорьков блестят, - что ни го­вори,  а зрелище - хотя и беда, но не своя ведь.

Тут крыша с треском рухнула, огненные снопы вверх взмыли, жаром сыпанули, народ по сторонам шарахнулся, но огонь вскоре стал опадать, гул стих, и пламя успокоилось, ровно гореть пошло.

Прискакал Ибрагим с татарами. Сначала к Жданке подошёл, которая в от­далении у новой избы стояла - брюхо и в шубе уже заметно, а потом к Вешке. Татары все на конях вокруг огня гуртуются, галдят по-своему - тоже интерес­но.

-Твоя...дом нет?- спросил Ибрагим.

-Нет дома, - вздохнул Вешка.- Нету.

-Спать где?- снова спросил Ибрагим.-Хатун где?

- Сгорел дом, - развёл руками Вешка.- Сгорел,  чего привязался - и без
тебя тошно.

- Зачем тошно?- за плечо взял его Ибрагим.- Вот дом. Бери. Твоя дом.

И он показал на старую жданкину избу. Вешка с изумлением глянул на него, не ослышался ли. Нет вроде.

-Ты мне что, свою избу отдаёшь?- спросил Вешка.

-Да, да, - подтвердил Ибрагим, - Твоя. Бери.

- Спаси тя Бог, - всё ещё не веря, нерешительно поклонился ему Вешка.- Благодарствую.

-Давай, давай, - ободряюще похлопал его по плечу Ибрагим, - твоя дом.

-Народ!- закричал Ноздря, голос у него был грубый, медвежий.- Вспомоществуем погорельцу! Кто чем. Дород этим летом справный был - у каждого есть чего дать...Слухай сюды! -Ноздря оглянулся, посмотрел на Ибрагима, который к Жданке отошёл:- Вона татарин и то свою избу дал, а мы что, хужее что ли?

-Жданкина изба-то, - заметил женский голос из толпы.

-Цыц, куря!- гаркнул Ноздря.

Народ покучковалея, посудачил, погрелся у догорающего огня и стал рас­ходиться.

-Ты вот что, - Ноздря к Фёкле подошёл, - ребятишек ко мне веди. Где пятеро, там и семеро. А то изба-то сколь не топлена, поди промёрзла насквозь, дня два отогревать придётся.

И к Вешке повернулся:

-А верши я сам гляну. Вечор рыбки принесу.

И к вечеру в избу к Вешке народ потянулся. Несли еду, тряпки разные ношеные, мужики все с брагой шли, тут же и пили за то, чтобы изба долго сто­яла. Помогали все, даже нищая бабка Клуня пришла, которая одна в зем­лянке,  на нору похожую, век свой доживала, прялку приволокла, потому как окромя у нее ничего более и не было,  а вязать она уже не видела. Потом от попа Епифана  куль ржи монах Савелий с послушником принесли, а следом и сам поп пришёл, кадилом по углам подымил, велел иконы, которые Жданка сняла, ког­да с татарином снюхалась, назад повесить. И Вешка их в чулане нашёл, акку­ратно так в тряпицы завёрнуты.» Ишь, - подумал, - отатарилась, а образа блю­дёт...»

Сам татарин со Жданкой уже потемну, после всех пришли поглядеть, как новые хозяева устроились. Жданка принесла горшок с хлёбовом, а сама по сторонам зыркает - видно жаль избу-то. А Ибрагим даже с Вешкой медовухи выпил.

-Я тебе избу верну, - объяснил Вешка Ибрагиму.- Новую поставлю и верну.

-Яхши, яхши, - похлопал его по спине Ибрагим.

Потом всех гостей проводили и полезли было вдвоём на печь, но тут Вешка вспомнил, как свод делал и назад слез.

-Ты чего?- Фёкла его спросила.- Залазь сюды, я тебя погрею.

-Опосля, - отнекался Вешка.- Я уж на лавке - устал чегой-то...

Лавку к печи придвинул, но всё равно долго маялся: с одного бока жарко, а с другого от промёрзших стен холодом несёт. Однако всё же уснул, а зимой ночи долгие - хочешь-не хочешь, а выспишься. И хорошо выспался. Толь­ко вот утром проснулся, а шея не ворочается, и боль такая, что Вешке, чтобы встать, пришлось голову руками придерживать. Фёкла в чулане у Жданки дере­вянного Велеса нашла, Вешке принесла, мол, на, потри - помогает. Мол, когда у коровы вымя болело - помогло.

- А я тебе корова что ль?- взвился Вешка.- Чтобы скотьим богом тереться. Дура-баба, а ежели поп узнает?

Однако потёр шею деревяшкой - а вдруг, чем чёрт не шутит...Но не помогло,  пришлось к Марье идти, и та какой-то вонючей мази дала. И мазь эта,  не в пример скотьему богу, помогла маленько. С тех пор, как в шее засвербит,  Вешка сразу к Фёкле - три мазью. Та потрёт, и полегчает. Только после того слу­чая в шее хруст образовался, туда-сюда головой поворочает , а у затылка хру­стит что-то. Но Вешка не унывал - пущай хрустит, лишь бы не болело. Шутил даже, мол, у меня в хребте короед завёлся.

Всю зиму на погорелье Вешка брёвна стругал, сруб ладил. Деревенские мужики, когда надо было чего тяжелое поднять, помогали, а один раз даже Ибра­гим не погнушался - бревно с Вешкой донёс. К началу марта сруб был готов,  но мха на поставу не хватило, и пришлось ждать, когда снег стает.

Тут и произошла  одна оказия. Как-то к обеду пришёл Вешка в избу,  озяб, на улице последние мартовские морозцы случились, послабее, конечно, рож­дественских,  но весенние холода всегда злее кажутся, потому как душа уже встреч теплу рассупонилась, а тут нате вам - опять уши щиплет. Вешка на печь  залез и  поудобнее стал устраиваться, как вдруг что-то шурхнуло под ним, и он вместе с кирпичами вниз полетел. И ладно бы просто про­валился,  а то ведь задом в горячие щи угодил. Глиняный горшок вдрызг, кругом пар, угли шипят, и слава Богу, что они одни только в печи уже и оставались.

Вешка заслонку печную боднул и наружу вывалился. Рубаха тлеет, порты к обож­женному заду прилипли. Вешка во двор выскочил, одежду с себя содрал и в снег сел, подумал, что, может, волдырей не будет. Сидит,  задница вся горит,  его же смех разобрал:  ведь этот свод для того и делал! И как хорошо  сделал! Только вот  заместо татарина сам и вляпался.

Тут жена в ворота вошла, да не одна, а с бабами - Бартычихой и Параськой!

- Глянь-ко, глянь, - Бартычиха сразу Вешку углядела, - мужик-то твой голяком никак!

- Это чегой-то такое?!- в великом изумлении вытаращилась на Вешку Фёкла.

При виде баб тот вскочил и бегом назад в избу.

-Глянь-ко, бегми бегает, - съехидничала Бартычиха.

-Неча на чужого мужика зенки пялить, - осадила её опомнившаяся Фёкла.- На своих глядите.

-Ладно уж, - засмеялась Бартычиха, - мужик-то у тебя справный, не смот­ри,  что росточком маловат.

- В сучок пошёл! - добавила Параська.
        И обе, смеясь, пошли со двора.

А Вешке потом седмицы две пришлось на животе спать. Волдыри всё-таки образовались, и жёнка их маслом смазывала. Но хуже всего было то, что об этом случае вскоре всё село узнало. То ли сама Фёкла кому растрепала, то ли детиш­ки,  видевшие,  как матушка батюшку лечит, только после того деревенские бабы стали Вешку донимать - нет-нет да и подначат. Стоят у нижнего колодца, лясы точат, а увидят - он идёт, сразу заулыбаются, и непременно спросит какая-нибудь:

-Вешк, а Вешк?

-Чего тебе?

-Ты яички-то вкрутую сварил аль всмятку?

И в хохот, за животики держатся. Вешка сначала тушевался, стыдно было, а потом огрызаться стал:

-А ты ходи сюды - сама пощупай.

Но и на это бабы смеются, некоторые даже всерьёз заигрывать с ним нача­ли.  Вешке вроде бы и не надо ничего - к одной своей жене душа лежит, а однако, женский интерес к себе очень даже приятен. Фёкла же ревновать его стала. Как увидит, что он с бабами треплется, сразу его за руку и домой та­щит.  Однажды за столом морковь для хлёбова резала, а Вешка на лавке ле­жал, отдыхал. Она как бы между прочим и спрашивает:

-Слыхал, чего Анютка своему Сёмке содеяла?

-А чего ?- заинтересовался Вешка.

-Она ему, чтобы по бабам не шастал, причиндалы головешкой прижгла.

-Ну да?- недоверчиво глянул на жену Вешка. - Такой вепрь и дался?

-А он хмельной дрых, рассупонился весь, она в его воробышка головешкой и сунула.

-Врёшь!- мотнул головой Вешка, подумал и спросил: - А к чему ты это мне-то гутаришь?

-А к тому, что ежели на сторону ходить будешь - гляди!

-Прижгёшь что ли?- усмехнулся Вешка.

-Хужее - чик-чирик и нету.

И Фёкла ножичком на морковке показала, как это произойдёт.

-Ты что, баба, ополоумела?!- вскочил с лавки Вешка, - Чего несёшь-то?!
Не гуляю я от тебя, никогда не гулял, вот те  крест!

-А чего же они к тебе липнут?

-А кто ж их ведает...По ндраву значит, - гордо ответил Вешка и по­шёл из избы, собой довольный.

Однако и опаска появилась - чем чёрт не шутит! Отрезать, конечно, не отрежет, потому как себе ж в убыток, а намудровать как-нибудь - намудрует. И до того ему это в голову въелось, что как только женка за нож берётся,  он сразу же о том и вспоминает. Самому смешно, а всё едино - думается.

 

ГЛАВА   15

В 1302 году скончался тихий и кроткий князь Переяславский Иван Дмит­риевич. Княжество он завещал дяде своему Даниилу Московскому. И Даниил немедля отправил в Переяславль сына Юрия с дружиной, потому как от великого князя Андрея Александровича на кормные переяславские земли потя­нулись уже и бояре его, и был послан наместник. А некоторые бояре, пользуясь смиренным нравом Ивана Дмитриевича, и до того ещё в городе сидели.

В конце лета Юрий Данилович с дружиной подъехал к Переяславлю Залесскому. Переяславль стоял среди лесов в низменной местности на реке Трубеж,  отступя немного от большого озера Клещино. Но с дороги вместо городских домов перед глазами встал такой высоченный и крутой земляной вал с двойны­ми деревянными  стенами на нём, что ни изб, ни храмов, ни даже креста Спасо - Преображенского собора видно не было, а перед самим валом был вырыт глубо­кий ров, заполненный водой.

Ещё на посаде смерды вышли из своих халуп встречать князя, а у городских  ворот переяславские бояре поднесли Юрию хлеб с солью. Как на Христов праздник в церквах звонили колокола,  толпы горожан кричали Юрию:

- Ступай к нам, княже! Любо! Любо!

 Юрий, раскрасневшийся от этих благожелательных приветствий, горделиво восседал на своём белом жеребце в длинном красном корзно, высокий, ладный,  и время от времени вскидывал руку в ответном приветствии. «Наш Переяславль, -с удовольствием думал он, - мой!»

Перед княжьим дворцом сказал ехавшему рядом Феофану, сыну Бяконта:

- Андреевских бояр всех удалить надобно.

Феофан молча кивнул.

В это время наместник великого князя через другие ворота сам уже по­кидал Переяславль, а вскоре и все андреевские бояре, собрав скарб, отъехали со всей своей челядью. Их провожали бранными криками, улюлюканьем и свистом,  и, ежели бы не дружинники Юрия, бояр побили бы - великого князя и людей его здесь ненавидели. За то, что дружен был с татарами, и в угоду своей корыс­ти год за годом водил нехристей, опустошая земли русские.

В соборе состоялась благодарственная служба, а после неё сели за стол пировать. Юрий приказал выкатить народу из подвалов бочки хмельного, и до позднего вечера город пил и гулял. А на следующий день с утра многие про­столюдины пришли опохмеляться, и опять молодой князь велел браги не жалеть.

И ему кричали: -Любо! Любо!

И пили за него, и здравицы говорили.

Однако Юрий ни на минуту не забывал о великом князе - Андрей наверняка не успокоится, наверняка просто так город не отдаст. Хотя теперь переяслав­ские земли и по праву, по завещанию покойного Ивана Дмитриевича, принадлежа­ли батюшке, а следовательно и ему, сыну его, однако что такое право супротив силы. Сколько раз нарушались и права, и законы, и даже клятвы на Христовом кресте, сколько раз ходил брат на брата, сын на отца, и русской кровью напол­нялись ручьи и реки, кровью, пролитой русскими же. Говорят, сказал некогда дед его, Александр Невский, что не в силе Бог, а в правде. Истинно хороши сло­ва,  но одно понял Юрий Данилович, вникая в дела княжьи, что не правда даёт власть, и не закон, и не право, а сила.

Поэтому он с Феофаном в первую очередь осмотрел стены города. Хороши были стены, надёжны, а в одной из двенадцати башен был даже устроен тайный колодец, о котором знали лишь немногие верные люди; в закромах на случай оса­ды хранился провиант, оружия и людей было в достатке, и, ежели Андрей решится всё-таки пойти на Переяславль, то город должен выстоять.

 

Но великий князь не отважился идти на прямое противостояние со значи­тельно усилившейся после приобретения Переяславля Москвой, а выслушав вер­нувшегося наместника, тут же собрался и поехал в Орду искать управы на московитов.

В следующем году неожиданно скончался батюшка Юрия Даниил Александро­вич. Полки великого князя, который сам был ещё в Сарае, стояли наготове, и потому жители Переяславля, немедленно провозгласили своим князем Юрия и, боясь напа­дения,  не отпустили его даже на похороны отца.

Великий князь, пробыв в Орде целый год, к осени вернулся с ханскими пос­лами. А Юрий Данилович  успел за это время захва­тить Можайск и взять в полон князя можайского Святослава Глебовича. При этом молодой князь московский никогда не забывал заветы умного батюшки своего, и потому подарочные обозы для хана и его жён постоянно шли из Моск­вы в Сарай, пересиливая жалобы великого князя.

Вскоре по указке Тохты в Переяславле был созван съезд трёх князей: Андрея Городецкого, Михаила Тверского и Юрия Московского. Митрополит Максим уговорил великого князя не начинать военных действий. Да и сам Андрей уже начал опасаться Москвы. И не дай Бог, ежели  и Михаил Тверской с ними пой­дёт. Было над чем думать. К тому же в этот его приезд в Орду к нему там отнеслись с прохладцей - ярлыка на Переяславль Залесский он так и не полу­чил, а вместо того хан отправил своих послов, дабы те на месте рассудили кня­жеские споры.

Первым в Переяславль приехал Михаил тверской, двоюродный дядя Юрия, а следом и родной дядя - Андрей Александрович с татарами и митрополитом Мак­симом. Родичи по русскому обычаю облобызались троекратно, но дружбы между ними от того не прибавилось - каждый думал о своём.

Дружинников и иных людей, сопровождавших Михаила и Андрея, разместили на гостевых дворах, а поблизости от них по указанию Феофана на всякий слу­чай сидели его люди и соглядатаи, постоянно наблюдавшие за гостями, особливо за андреевскими. Татарским послам было оказано повышенное внимание. Сразу же по приезде им по приказу Юрия были преподнесены хорошие подарки, а само­му Тохте уже готовился целый обоз.

После молебна в Спасо-Преображенском соборе все собрались в княжьих покоях.

- Начнём благословясь, - сказал митрополит, перекрестив русичей, и сам
перекрестился.- И помолим Господа, дабы научил нас в нашем мирском тщании, дабы мирское не застило горнее.

Татарский посол был посажен по правую руку от Юрия, а Михаил тверской-по левую,  великий же князь с боярами сидел напротив. «Наглеет малец...» - думал Андрей, разглядывая племянника. Рыжебородый, кудрявый, движения резкие,  рожа хитрая, глаза наглые, безжалостные - зарежет не задумываясь, а сзади такая же морда боярина его  выглядывает, на ухо шепчет чего-то. ..

-Я не хочу никого попрекать, - начал Андрей миролюбиво, - однако, деда­ми нашими и отцами завещано нам блюсти законы Мономаховы. Все споры на Ру­си  решает великий князь, и все права на вотчины блюдёт он же...

-Иван Дмитриевич Переславль нам завещал, - прервал его Юрий, - а не те­бе.

-Я и не входил в Переславль, - сказал Андрей.

А пошто бояр своих посадил? И наместника?

-На то есть моё право великого князя, - возразил Андрей.

-Твоё право супротив воли покойного?- напирал Юрий.

-Я - великий князь!- вспылил Андрей, вставая из-за стола.- Я! А не ты!

И глянул на татарского посла - тот улыбался в редкие, как у мыши, се­рые усы.

- Не тебе Переславль завещан!- тоже встал Юрий.- Не тебе!

Через стол оба князя склонились друг к другу, у обоих глаза злые, бешеные,  вот-вот схватятся.

-Миром надо решать, - встрял митрополит, - миром, а не бранью. Бранить­ся - Господа гневить.

-А что скажет Михаил князь?- по-русски спросил татарский посол.

-Мир завсегда лучше брани, - ответил Михаил.- Великий князь главный
промеж нас, однако Переславль был завещан Даниилу...

-Они Коломну у рязанцев взяли, Можайск без спросу великого хана, а
теперь - Переславль, - не сдавался Андрей.

-Я не выгонял твоих бояр из Переславля, - ещё ближе склонился высокий Юрий к Андрею. - Народ их сам выгнал! Не люб ты народу!

-Братья, братья!- поднялся из-за стола князь Михаил.- Охолоните. Не
гоже нам в распрях истину искать. Как сделал Господь, пущай так и будет.

Татарский посол благосклонно кивнул:

- Яхши Михаил князь сказал.

Андрей опустился на скамью, сник. «Наверняка ещё в Орде так решили, - подумал.- Хитёр этот юнец - обошёл...»

- И слава Богу, - поддержал митрополит посла.- Брань она всегда от
лукавого, мир же - от Господа, а мы все чада его малые, сирые.

На том и решили. И Андрей Александрович со скрипом зубовным, но вынуж­ден был согласиться, а все остальные были довольны: татарский посол юрье­выми подарками,  Михаил - миром, ибо война могла затронуть и его вотчины, а более всех был доволен сам Юрий - всё-таки он добился своего. И Переяславль, и Можайск, и Коломна - всё теперь его, всё узаконено!

На пир по случаю замирения Андрей Александрович не остался, сказался нездоровым - не мог он спокойно глядеть на эту наглую рыжую морду своего племянника, так и подмывало плюнуть в неё. Уехал от греха подальше.

На следующий день отъехал и Михаил Тверской. Его Юрий проводил с бла­годарностью - расцеловались. А митрополит Максим из Переяславля отправился во Владимир. Ехал и благодарил Господа, что надоумил князей к замирению. Не нужна была княжья усобица, никому не нужна - ни народу, ни вере православ­ной. При Тохте на Руси досель спокойно было. Никакого ущерба от татар мо­настырям и храмам не чинилось, даже ясака с храмов не собиралось – живи, радуйся. А всё едино: засилье поганое...

Последними уезжали из Переяславля татарские послы. Юрий сам проводил их за городские ворота, ещё подарков дал, и татары были очень довольны. А следом и Тохте обоз подарочный отправили.

 

Г Л А В А   16

По весне на дорогах к Городку стали пропадать ясачные подводы со скорьём. Бесследно исчезали и телеги, и охрана, а иногда  даже и русские возницы. Всё го­ворило о том, что появилась разбойничья шайка. Однако разбойники столь тща­тельно заметали следы, что долгое время не удавалось найти ни тел убитых,  ни телег, ни возниц, которых по разумению Бахмета, ежели это была русская шайка, то сами своих убивали  навряд ли.

В авылах, откуда выехали подводы, были куплены люди  для соглядатайства, и вскоре в одной деревеньке объявился вдруг пропавший до того возница. Па­рень приехал к своей молодой жене, был схвачен и под пыткой рассказал, что на подводы нападают люди какого-то бывшего боярина, который теперь навроде атамана над разбойниками. Место постоянной стоянки разбойников возница не знал, и после допроса был повешен. Потом по авылам отыскали ещё троих от­пущенных мужиков, и этих тоже за недоклад повесили. А на по­иск разбойников Бахмет отрядил Хайдара, поставленного им уже сотником. И Хайдар со своей сотней ходил то в одну сторону от Городка - до авыла на речке Гусь, то в другую - по муромской дороге, почти до Мурома. Однако до самого города ни разу не доходили, поворачивали возле селения  на Оке.

В Муром Бахмет входить запретил - не хотел осложнений с урусами. Хотя от разведчиков знал, что у малолетнего муромского князя, кроме небольшой дру­жины, никаких войск нет, а сам город, не единожды разрушенный, в последний раз,  как был сожжён Туданом, так с той поры и не восстанавливался - стоит без стен и без защиты, в запустении.  Людишек в нем мало, а ежели и живут какие, то более в землянках, нежели в избах, многие же по лесам хоронятся или насовсем в другие края убежали.  А по рассказам урусов в давние годы город этот был богат и людишками обилен, торговля шла и со своими, и с булгарами, а через них и с Персией,  и даже из греков купцы приходили..

«Зачем рушить всё?- спрашивал самого себя Бахмет.- Ясачный народ, как строптивую лошадь, в крепкой узде держать надобно, но и в теле - ведь ежели не кормить, а стегать только, то далеко на таком коне не уедешь. Урча ещё рассказывал, как хан Джучи стал упрекать своего грозного отца за излишнюю жестокость, но не понял великий Темуджин слов сына - велел казнить за непо­виновение. Справедлив был Великий - закон для всех один должен быть...Толь­ко зачем же забивать коня-трехлетку, когда на нём ездить можно».

Уже четвёртый год, как Бахмет пришёл в эти места, прижился тут, пообвыкся, порядок навёл. Местная месчера тихая оказалась, а урусы народ неглупый,  есть которые и грамотные, но дурашливые все, каждый сам по себе, и без плети никакого порядка не знают. А с виду все покорные. Бахмет приказал Усману,  чтобы соглядатаи слушали, что в авылах говорят. Через несколько дней Усман доложил:

-Худо говорят, господин.

-Рассказывай, - приказал Бахмет.

-Мой господин, - поклонился Усман, - сможет ли недостойный язык раба
твоего повторить то зловонное, что извергается из собачьих ртов урусов…

-Сможет, - усмехнулся Бахмет. - Говори.

-Погаными нас называют, нехристями, сыроедцами, ждут, когда ихние князья с силами соберутся, ругаются…

-Пусть ругаются, - сказал Бахмет, посмотрел на Усмана, приказал сухо:-
Вожаков выпороть, - подумав, добавил, - не до смерти.

А когда Усман ушёл, выпроводил из юрты и всех слуг, и прилёг на подушки,  задумался.  Недавно из Ак-Орды в объезд Сарая к Ильбеку приезжали люди с юга от хана Сасы-Буки, всем интересова­лись - как и что тут, однако цели приезда так и не открыли, хотя ширины всегда им друзьями были.  Но что им понадобилось в такой глуши? Взять тут нечего - дирхемы на деревьях не растут. Разве вместо того росомаха пройдёт, на весь лес нагадит, брезгливо передёрнулся Бахмет, вспом­нив вчерашний день,  когда долго чихал после росомашьих благовоний.

 Бек повернулся,чтобы лечь поудобнее и охнул – опять эта боль в шее. И уже не первый раз.

- Акай, - жалобно позвал нукера, - пусть Амаджи придёт.

И осторожно лёг на подушки, выискивая положение, при котором боль была поменьше. А потом, сняв халат, лежал, покряхтывая под ласковыми руками Амаджи,  натиравшей ему шею, плечи и спину какой-то вонючей мазью от урусской шаманки Марьи. 

Опять пропали две подводы, и Хайдар со своей сотней вышел в сторону реки Гусь. Бахмет был недоволен - мол, столько ищешь, а никого не поймал. А где кого поймаешь: погнались как-то за разбойниками по следам, дошли до болота, следы вроде бы прямо в трясину повели, сунулись по ним, да передово­го воина едва из топи вытащили, а конь его так и утоп - засосало. И потом стал Хайдар замечать, что как только его сотня выступает, так по всем доро­гам тихо становится - значит, упреждает кто-то. Сказал об этом Бахмету. Тот усмехнулся - мол, знаю, ищи. А где искать?.. Надоело ходить туда-сюда.  Хайдар уже некоторые деревья на лесных дорогах узнавать стал, навроде родственников. Вот кончится сейчас этот соснячок, потом дуб, громом расщепленный на бугорке, а за ним через лужок речка Гусь будет, а чуть по ней вниз - Ока река.

«Где-то здесь, может, и Аккилен сидит...» - думал Хайдар, иногда вспоминая Акулину. Но более от скуки вспоминалось, а не потому, что нужна была,  просто в жизни так уж случилось.   Руфия родила ему дочь и опять на сно­сях ходила. Хайдар требовал от неё сына. А чтобы не томилась душа мужчи­ны, взял себе наложницу из урусок. Молоденькая кыз, персидские сладости так любит, что первый раз до дурноты объелась. Глупенькая совсем, но на ло­же приятная.

На берегу Гуся, на лужайке, слуги поставили походную юрту, воины разо­жгли костры, и запахло едой.

Солнышко на почти безоблачном небе перелезло уже полдневную черту,  было тихо и жарко. Хайдар спешился и, подойдя к самой воде, умылся, смочив и голову. Вода в речке была холодная, но в такую жару и приятная - освежа­ла и бодрила,  а то от монотонной качки в седле уже и в сон потянуло.

-Буря будет, - сказал Намур, подходя к Хайдару, и показал на небо, где
вдали появилось небольшое сизо-серое облачко, которое медленно, но неуклонно увеличивалось.

-Почему обязательно буря?- спросил Хайдар.

-Ноги ломит. К непогоде.

Хайдар посмотрел на небо - тучка росла и чем ближе, тем быстрее. Из сизо-серой она вскоре сделалась почти чёрной, заслонила собой четверть неба, потом сожрала и солнышко, погасила серебро речки, и в сумеречной темноте погасшего мира наступила тревожная тишина, лишь иногда где-то далеко-далеко возникали сполохи  молний, и, как ленивая собака из конуры, порыкивал гром. И вдруг по берегам реки побежала, завихрилась песчано-пылевая метель, полетели куски травы, сломанные сучья, ветки, деревья согнуло словно былин­ки,  с хрустом рухнуло что-то. Хайдар кинулся было к юрте, но Намур  пригнул его:

- Ложись, командир.

Они легли на песок и вовремя - шквал ветра обрушился, сметая всё на своём пути, юрту сорвало сразу же и понесло как перекати-поле,  и она, докатившись до леса, застряла в деревьях. Заржали кони, воины укладывали их на траву, а сами прятались за ними, перевернуло повозку с провиантом, с корнем вырвало дерево, за которым стояли два воина, и они лишь чудом спаслись - всё в мире стало хаос и смятение. Но шквал, как неожиданно возник, так же разом и стих, а на смену ему, заслонив мир плотной завесой, хлынул дождь, сразу промочивший всё вокруг. Дождь был тёплый. Хайдар встал и, довольно улыба­ясь,  потому что после жары приятно было, стоял под ощутимо бьющими по обна­жённой голове струями воды и смотрел на речку, всю сплошь вспухшую оспин­ками от падающих увесистых капель. Где-то, уже совсем рядом, в землю вотк­нулось огненное копьё молнии, ударил гром, и воины, и Хайдар с ними побежа­ли под защиту деревьев - грозы боялись все. Стояли и со страхом ждали, ку­да ударит следующая синяя стрела, и молились каждый своим богам. Дождь стал стихать, а гром наоборот - подошёл ближе, его удары и небесный огонь сли­лись воедино, казалось, что это само небо с оглушительным треском рвётся на части. «Спаси Аллах, спаси Аллах...»- молился про себя Хайдар.

-Шайтан гуляет, - с ужасом прошептал Намур.

-Молчи, -угрожающе оборвал его Хайдар.

Жутко было, всем жутко было. Откуда что берётся на небе - один Ал­лах только и знает...

Но вскоре гром и молнии, снисходительно рыча, ушли дальше, черный край тучи слез с солнышка, и под его лучами от мокрой травы сразу же поднялся лёгкий туманец испарений. В лесу ещё шибче, чем до дождя, запели, заверещали птицы, река вновь заблестела, и посвежевший очистившийся мир, как девица после бани, засиял всеми своими прелестями. Воины раздевались, чтобы высушить одежду, слуги ползали по траве, собирая остатки провианта, рассыпавшегося с перевернутой подводы, но хурут* и многое другое размокло.

- Урусский шаман говорил, - сказал Намур, стягивая с себя липнущую рубаху, - будто на Костроме городе в грозу молельню громом зажгло.

- И что же, ихний Бог молельню не защитил? – спросил Хайдар, прикрываясь рубахой вместо портов.

 Он сидел на бревне и ждал, когда высушат его одежду.

- Выходит, не защитил, - ответил Намур и вдруг показал на другую сторону реки: - Глянь, командир.

Два всадника, только что выехавшие из леса стояли напротив через реку и смотрели на них. По одежде всадники были не из татар.

- Разведка, наверно, - сказал Намур.

- К оружию! – приказал Хайдар, вырывая из рук слуги недосушенные шальвары.

Полуголые воины вскакивали на коней, строились вдоль берега с луками наготове. С той стороны послышались крики, улюлюканье, и на обрыв над водой выскочил огромный лось, а следом за ним чужие воины, гнавшие его.

- Поши! Поши!* – закричали и воины Хайдара, заражаясь охотничьим азартом.

Лось прыгнул в воду, вслед ему полетели стрелы, пущенные чужаками. Бык проплыл немного по глубине, но далее воды ему было по грудь, и он, заметив людей Хайдара, остановился на середине реки, а потом побрел вниз по течению. Несколько стрел уже торчало из его шеи.

Воины на другом берегу выехали из леса и, бросив лося, разглядывали татар. Было их десятка два.

-Урусы, кажется, - сказал Намур.

Лось между тем начал слабеть от ран, плюхался головой и грудью в воду, падал на колени, но тут же, тяжело фыркая, вставал и с усилием брел, держась ближе к отлогому берегу.

- Яхши поши, - сказал Намур, глянув на Хайдара. – Мясо пропадает.

- Давай, - разрешающе кивнул Хайдар.

Несколько воинов приблизилось к ослабевшему лосю и копьями закололи его. На той стороне вперед выехал всадник в богатой одежде, сказал что-то стоявшему рядом, и тот крикнул по-татарски:

- Это наш лось!

- А я его не звал, - приказал ответить Хайдар, - он сам ко мне пришел!

Воины смеялись, довольные ответом командира. А с той стороны, посовещавшись, спросили:

- А вы чьи будете?

- А вы кто?

-Мы люди князя рязанского Василия Константиныча.

- А мы воины великого бека Бахмета из могучего рода ширин, - приказал ответить Хайдар.

- О беке ширин слыхали. Мы ему не супротивники, - сказали урусы.

И, помедлив, добавили:

- А лося наш боярин вашему боярину в подарок дает.

Воины Хайдара засмеялись заулюлюкали – еще бы не дал!

Русичи далее разговаривать не стали, развернулись и поехали вниз по речке, постепенно забирая в глубь леса. Они, видно, опасались татар. А на той стороне, у устья Гуся было небольшое селеньице. Один раз Хайдар зашел в него и взял кое - что из провианта, но Бахмет, узнав о том, запретил переходить речку. По Гусю шло порубежье с рязанцами, а ссориться с кем-либо из урусов бек не желал. Доселе жили тихо: ни Бахмета никто не трогал, ни он – никого, и такое положение дел вполне всех устраивало.

После еды, отдохнув и обсушившись, пошли вверх по Гусю. Добрались до устья речки Колпь и хотели уже повернуть назад, но тут случайно напали на дорогу. Едва угадываемая колесная колея, причудливо петляя среди сосен, вела куда-то, и Хайдар, выслав разведку, решил идти дальше. Места были глухие и для стана разбойников как раз подходящие.

Наступил июньский вечер. Серенькое небо, как кусок неотбеленного полотна, растянутого промеж верхушек сосен, не успев потемнеть после заката, уже вновь начинало загораться. Однако в лесу было сумрачно. Тучи комаров вылетели из своих дневных убежищ, и воины отмахивались от них, но гнус лез в глаза, в уши, в рот, гуд стоял как от рассерженного пчелиного роя. Голодное комарье с налету бросалось на обнаженные места, не медля впивалось в тело, и ни руками, ни сорванными ветками невозможно было отогнать эту нечисть. Воины ругались, кони протестующее трясли головами, но ничто не помогало. Хайдар был уже не рад, что приказал идти сюда – впору вернуться.

Но тут вдалеке послышался собачий лай, рычанье, потом жалобный визг, и все стихло. Хайдар остановил сотню в ожидании разведчиков. Те доложили, что впереди авыл, а на них напала большая собак, и пришлось убить её.

Осторожно приблизившись, увидели среди леса за невысокой оградой избы. Никаких караулов не было.

- Навряд ли это разбойники, - негромко сказал Намур Хайдару.

Тот кивнул согласно, но на всякий случай деревню приказал окружить. Тут заржала чья-то лошадь, другая ей ответила, и из домов стали выглядывать люди. Увидев татар, засуетились, стали прятаться кто куда, а некоторые наоборот – побежали в лес, перелезая через изгородь, но все селение было уже в кольце  окружения.

Хайдар приказал собрать всех жителей. Воины вытаскивали людей из землянок, из погребов,  из зарослей крапивы и с излишней прытью хлесткими ударами плетей подгоняли упирающихся, вымещая на них свою злость от недосыпа и комариного засилья.

Народу в деревне было десятка три вместе с детишками. Поставленные на колени люди покорно стояли, опустив головы, в ожидании своей участи. Многие были полураздеты, и полчища комаров терзали их, но страх перед татарами был так велик, что притупил все остальное. Только грудные дети на руках двух женщин, притихнув сначала, заревели пуще прежнего.

Хайдар, не выносивший детского крика, морщась, проехал перед собранными людьми, посмотрел. Никаких разбойников, конечно, тут не было: обыкновенные зачуханные мужики, патлатые и бородатые, совсем одичавшие в этой глуши.

- Кто старший? – спросил Хайдар.

Намур перевел. Люди молчали. Потом один из мужиков зашевелился, поднял голову.

- Как зовут? – спросил Хайдар.

- Имай, - ответил мужик.

- О разбойниках знаешь?

- Слыхал…- неопределенно ответил Имай.

- Где они?

- Не знаю, господин…

- Яхши, - усмехнулся Хайдар. – Десять плетей для очистки памяти.

Воины отволокли Имая в сторону, и в воздухе засвистели плетки, а Хайдар остановил коня перед следующим мужиком. И в этот момент краем глаза он уловил нечто знакомое и тотчас посмотрел в ту сторону – что там? Женщина в одной рубахе, лицо прячет за ребятенком на руках, и в полусумраке плохо видно, но, кажется, она – Акулин! Сердце ёкнуло. Подъехал ближе – она! Хотел спрыгнуть, но вовремя осадил себя, отъехал, сделав вид, что не узнал, а сердце бухало в груди – нашел! Правда, порченая уже… Дитё у неё… Велел Намуру продолжать допросы, а сам поехал вдоль изб, мысленно убеждая себя: « Плюнь! Зачем она тебе теперь такая?.. У тебя есть Руфия, и она родит тебе сына… Да и мало ли других девок?» И всё это было верно и разумно, но нечто, давно уже, еще со дня первой встречи с Акулиной, сидевшее внутри него, никак не желало уговариваться. Ведь если подумать, то он все время помнил о ней и никогда не забывал, а просто заставлял себя забыть, потому как не мог иметь её возле.

Подъехал к Намуру, который допрашивал очередного мужика, спросил:

- Что?

Сам искоса смотрел на неё. На восходе уже заалело, и стало видно её лицо и распущенные волосы, и ребятенка годов двух, которого она прижимала к себе, и белое полотно исподнего. « Холодно…» - подумал он.

- Молчат, - ответил Намур.

- Отпусти всех, - приказал Хайдар.- А этот, - кивнул на выпоротого Имая, - пусть останется.

Взглядом проводил Акулину – в какую избу пошла, сказал Имаю:

- Ясак за два года сам привезешь. А в случае недоклада о разбойниках, ежели чего узнаешь, я тебя повешу. Понял?

- Понял, господин, - сумрачно ответил стоявший на коленях Имай.

А Намур подивился хватке молодого сотника – чистый бек! Из волчонка волк вырос – видно, родственная кровь своё взяла. Однако и опасаться его уже надобно…

- Поедем после восхода, - сказал Хайдар.

 Дождавшись, когда Намур отъедет, не хотел при нём, велел воинам вывести из замеченной избы хатун. В двери появилась Акулина. Два воина вели её, а следом шел молодой лохматый мужик и хватал их за руки, пытаясь освободить женщину. Один из воинов обернулся и рукоятью плети ткнул мужика в рот. Тот отшатнулся и встал на пороге, выплевывая кровь и выбитые зубы. Но тут же опять рванулся следом. Тогда воин ударил его плашмя саблей по непокрытой голове, а подоспевшие другие воины схватили мужика и держали, вопросительно глядя на командира.

Акулина же не сопротивлялась. Одетая поверх исподнего в латаный бешмет стояла и дрожала, хотя в бешмете ей вряд ли было холодно. Хайдар смотрел, стало уже светло, - все такая же! Даже краше стала. Если снять с неё все это тряпьё…

-         Ты… Здрав будешь…- сказал он по-русски то, что  помнил.

Она что-то отвтила, он не понял, но один из воинов – булгарин - перевел:

- Она просит отпустить мужа.

- Мужа?! Этот червяк её муж? – посмотрел Хайдар на мужика. – Яхши, пусть идет. Только скажи ему, чтобы больше я его никогда не видел.

- Поедешь со мной?- спросил, из седла наклоняясь к ней.

Булгарин опять перевел.

- Нет, - ответила Акулина.

- Значит, поедешь, - усмехнулся Хайдар.

По его приказу воины повели её к телеге, но она упиралась и кричала что-то.

- Дочь у неё там, - пояснил булгарин.

- Дайте ей дочь, - разрешил Хайдар и, повернувшись к булгарину, добавил негромко: - А мужик мне тот не нужен.

Булгарин понимающе кивнул.

После восхода солнца отряд выступил обратно. Под присмотром слуг Акулина с дочкой сидела в телеге на мягком душистом сене, укрытая какой-то одёжкой и думала, думала… Этот татарин все- таки нашел её. Настырный… И теперь наверняка сделает своей наложницей. А может поговорить с ним по-доброму, попросить к матушке отпустить? Да только навряд ли, не для того брал. Курмыш… А что Курмыш?  Поначалу только жили в согласии, а после родов вдруг пристрастился к хмельному, дурной делался, бил… Сколько раз порывалась уйти к матушке, но так и не решилась… А тут уж само случилось. Ну и пусть. Лишь бы доченьке Глашеньке худо не было. А там, как Бог даст. А Курмыша все-таки жалко: татары, видно, ему зубы вышибли.

Хайдар ни разу к телеге с Акулиной не подъехал, издали наблюдал – как она? Сидит спокойно, а дитё у неё кыз бала* и волосики, как у матери, белые. Поморщился, подумав, как Руфия новую уруску встретит. Наложницу Аксюту спокойно восприняла – смазливая глупая бабенка, всего лишь вещь для временного пользования батыра, но Акулина… «Ну, ладно, - успокоил себя Хайдар, - как-нибудь всё уладится».

Но Руфия на удивление спокойно отнеслась к появлению еще одной наложницы. Глянула на неё, потом  - на него вопросительно, поджала губы и ушла  большим животом вперед в свою юрту.

Акулину Хайдар поместил сначала вместе с Аксютой. Та настороженно приняла соперницу, но общность языка и судьбы вскоре сблизили обеих, и к вечеру они уже разговаривали почти как подруги. Старая служанка Каму сводила Акулину в баню, натерла благовониями, а из необходимой по размеру одежды выбрали голубое платье, оставшееся среди вещей, отобранных у речных разбойников. Когда Акулина вышла в нём из-за занавески, в глазах Аксюты вспыхнул огонёк восхищения, тут же сменившийся беспокойной бабьей завистью. Ещё неуложенные льняные волосы Акулины белым  водопадом рассыпались по плечам, и без того белое лицо от бани ещё более высветилось, очистилось, будто отмытый от пыли хрусталик, а полные груди состоявшейся уже женщины вызывающе распирали ткань тесноватого платья.

- А ты пригожая, - сказала Аксюта.

Акулина прижала к себе подошедшую дочку, комок подкатил к горлу, но она проглотила его, не заплакала – хватит плакать. Сжала губы. Каму посмотрела на неё, рукой за подбородок подняла Акулине голову, показала – мол, вверх, вверх, выше держи и, отойдя шага на два, глянула, как получилось, и языком цокнула:

- Яхши!

Только вот синие глаза, как небо перед грозой, смурные, но это ничего, так даже интереснее.

Хайдар пришел вечером. Обе женщины и дочка Акулины сидели на подушках вокруг очага, а чуть в сторонке – Каму.

- Уведи их, - кивнул Хайдар служанке на Аксюту и ребенка.

И показывая Акулине своё расположение, погладил девочку по шелковистым волосикам. А когда остались вдвоём, поздоровался по-русски. Она с напряженным ожиданием ответила. Теперь Хайдар разглядел всю её. Сразу видно – не девица уже, но ещё красивее, ещё желаннее стала. Только что до прихода сюда он решил, что возьмет ее без всяких разговоров, но теперь почему-то не хотелось так. В присутствии этой уруски что-то странное происходило с ним. Теперь Акулина была полностью в его власти, и он желал её, но как мальчик не отваживался на решительные действия, боясь, что она оттолкнет его. Ему почему-то надо было, чтобы она сама, именно сама потянулась к нему. Никогда так с ним не было. Ни с Руфией, ни тем более с Аксютой. С ними было все просто – поиграл, насытился, попутно для собственного же удовлетворения доставив и женщине удовольствие, и все на том кончалось. А тут…

Хайдар взял Акулину за руку – безвольная рука, безответная…

- Я что, противен тебе? – начиная злиться, спросил по-татарски, забыв, что она не поймет.

Молчит. « Да что я с ней цацкаюсь!» - вконец разозлился он. Схватил, прижал к себе, и в груди тесно стало, но она отвернула от него лицо, и, увидев это, он вдруг обмяк, отпустил её и, выругавшись, стремительно вышел из юрты. Решил – пусть идет куда хочет! Зубами даже скрипнул – муторно было.

Акулина после его ухода лежала, прижав к себе возвращенную ей дочку, и все думала, думала. И даже корила себя – зачем она так, ведь татарин ей вовсе не противен, ведь отдалась же тогда Курмышу, глупая девчонка, шутя, играючи отдалась, а теперь-то чего уж.. И татарин этот богатый, хотя бы Глашеньке сытно будет.

На следующий день на Муромской дороге опять ограбили проезжих купцов, и опять Бахмет послал сотню Хайдара ловить разбойников.И снова не нашли никого.

Сотня уже возвращалась домой, когда сзади отряда, прячась за деревьями, к дороге вышли пятеро пеших людей, не замеченных  хайдаровой разведкой, и долго стояли, провожая татар внимательными взглядами. Одеты они были в добротные одежды, на ногах – сапоги, к поясам приторочены мечи, а у двоих – кривые татарские сабли и луки большие, тоже татарские, с тугой тетивой. Людей этих можно было принять за знатных воев, если бы не их заскорузлые, у некоторых до глаз заросшие волосьями, неухоженные лица, которые, как и руки, все были в красных волдырях от покусов мошки, комаров и прочего лесного гнуса. Среди них выделялся белобородый человек. Это был боярин Стеня.

- По наши души ходили, - сказал Агап и вопросительно глянул на Стеню.

- Уходить надо, - ответил тот.- Вот скорьё продадим…

И они, не торопясь, пошли в глубь леса, где в версте от дороги на полянке их ждали ещё двое с пасущимися конями.

- Ты, - обратился к одному из них Стеня,- сейчас к Важе сходи, скажи, что на этой седмице скорьё заберем, купцы вроде сверху вышли.

И когда молодой парень по имени Алешка, а по прозванию Свист, на коня садился, добавил с улыбкой:

- Да гляди, не застрянь у зазнобы своей.

- Да я это… Ничего… - ответил сразу же покрасневший Алешка.

Небольшая светлая бороденка  с рыженцой на кончиках волосков еще совсем не закрывала комарьем покусанных нежных щек его, и потому всякое волнение тотчас отражалось на них.

- Знамо ничего, - засмеялся Агап. – Прошлый раз чуть ли не седмицу пропадал. Думали – нехристи порешили, а он, оказалось, ножкой за исподнюю юбку зацепился.

- Какой ножкой-то? – с ехидцей подначил Постник.

- Знамо какой! – ответил Агап, и все расхохотались.

-Будя, - приструнил их Стеня, однако, и сам смеялся.

Три года минуло с того дня, как он со своей горелой усадьбы в леса ушел. Боль утрат притупилась, иногда лишь будто шильцем кольнет, но и отпустит тут же. Боярыню свою покойную забывать стал, молодуху из месчеры взял, жил с ней. Да вот жизнь шла непутем как-то. Словно и не жил, а ждал чего-то, будто жизнь-то всамделишная когда-то опосля будет, хотя и знал, что ничегошенки опосля и не придет уже. Перестал даже Богу молиться. А чего зазря молиться – все едино, окромя геенны огненной ему надеяться не на что. Душегубом стал… Сначала, когда только ватагу сбил, татар баскаковых душили, а потом и за своих, за московитов принялись. Московиты воев послали, пришлось в глухомань, в месчерские болота уйти. Тут и обосновались. Землянки возле Великого озера вырыли, а потом вызнал Стеня, что дочь его в полоне у бека, который в Городке на Оке сидит. Вот ведь как… Это, значит, к нему он за подмогой ездил… После того Стеня стан свой  к речке Гусь перенес, поближе. Очень хотелось на дочь поглядеть. Прошлое не вернешь, женка она теперь татарская, говорят, в веру их поганую перешла. Но Бог ей судья, пущай как есть – поглядеть бы только… Но не получалось пока. 

 

ГЛАВА  17

Важа сидел на бревне, босой в старенькой рубахе с расстегнутым воротом, щурился на ласковое июньское солнышко и веселил ребятишек, стайкой крутившихся возле. Время от времени он запускал свою жилистую руку за пазуху, быстро шарил там, будто ловил что-то, а потом, вынув крепко сжатую щепоть, совал её в рот, смачно, с причмокиваниями и хрустом даже пережевывая некую добычу, и приговаривая при этом:

- Ага! Вот и вошка попалась. Скусная. А енто блошка… Вона хрустит како!

Ребята поменьше визжали от восторга, с недоверием, однако, заглядывая ему в рот, а кто постарше посмеивались понимающе, но глядели тоже с интересом. А Важа улыбался им, показывая ровные белые зубы, сам же при этом смотрел на женщин, идущих с нижнего колодца. В его крупных темно-серых глазах горели откровенно ласковые огоньки.

Важа был в большом почете у женского пола. Высокий, жилистый, с мягкой русой бородой и усами и такого же цвета шелковистыми волосами, сзади схваченными бабьей застежкой, он был всегда весел и приветлив, особенно с женщинами, но ни на одной так и не женился, хотя многие бы девки согласились пойти за него. Но девиц Важа вообще никогда не трогал.

Пришел он в эти места годов пять тому назад откуда-то с Муромской стороны. Говорили, что там у него была невеста, татары понасиловали её, и она с горя удавилась. Говорили, что застежка в его волосах будто от неё осталась. И похоже,  это было так, потому что Важа очень дорожил этой застежкой и в случае драки всегда снимал её и прятал за пазуху. А драться ему приходилось частенько. Ревнивые мужья, хотя ревность их происходила более от мнительности, иногда сговаривались по двое-трое и шли учит Важу. Но и втроем голыми руками, без кольев, заломать его было трудно, так он был силен и увертлив. Однажды ему все-таки хорошенько досталось – пьяные мужики избили его до полусмерти. Но жены тех же самых мужиков украдкой и выходили его. Как ни странно, но во всех этих драках ни одного зуба ему не выбили, и Важа смеялся: мол, это потому, что ему жевать будет некому…

Жил он на отшибе, у леса, в землянке, охотился, иногда и батрачил на кого-нибудь, но своего хозяйства не заводил, шутил – я по Господней заповеди, как птица. А мужики звали его не птицей, а трутнем.

Женщины с деревянными ведрами на коромыслах, поднимаясь наверх, переговаривались между собой и смеялись, поглядывая на Важу, а вылезши на бугор, остановились для отдыха, хотя колодец был недалеко и устать было не с чего.  Но они постояли, пошутили с Важей, посудачили и пошли каждая к своей избе, а одна девица, дочка мережника* Нечетка, дважды оглянулась на него. На второй её огляд Важа шутливо погрозил ей пальцем, на что Нечетка, вся зардевшись, плеская воду из ведер, почти побежала к своей избе.

- Глупень… - себе в усы с некоторым сожалением сказал Важа.

- Чего, дядько? – не понял рядом стоявший ребятенок.

- Глупый, я говорю, ты ещё, - слегка щёлкнул его по носу Важа, вставая с бревна.

- Расскажи чего-нибудь, дядько, - не пускали его ребята.

- Потом, неколи сейчас, - отнекался Важа.

И пошел к своей землянке. На сердце тревожно было. Что-то задерживались купцы сверху, а у него полземлянки скорьем завалено. А ну, татары нагрянут…

Днем еще Епифаний случайно услышал разговор двух татар о предстоящем обыске в селении, и что от леса начинать будут. И вечером, когда стемнело, помолился в своей келье, послушал – тихо ли всё и, убедившись, что кругом спокойно, сзади огородов краем леса прошел к землянке Важи.

- Кто? – на скрип открываемой двери спросил Важа.

- Епифаний то, Епифаний. Мир дому сему…

- Поп… - с удивлением сказал Важа.- Проходи.

Он то ли верил в Бога, то ли не верил – непонятно было: никаким идолам не поклонялся, но и в церковь не ходил.  Иногда лишь подойдет к паперти, постоит молча и уходит.

- Зайди в храм Господний, чадо, - однажды позвал его Епифаний.

- А чего там? – спросил Важа.

- Господь там.

- А ежели он там, то и тут тоже, - ответил Важа и ушел.

- Мудрвствование твое великий грех есть, - вслед ему сказал Епифаний.

- А за татар молиться не грех? – с веселой белозубой улыбкой обернулся к нему Важа.

Епифаний ничего не ответил.С сожалением проводил взглядом стройного плечистого Важу, перекрестил его и попросил шепотом:

- Господи, вразуми раба свово…

Ну, как объяснить этому заблудшему, что ежели не молиться за поганых, то ведь только хуже всем будет. Не устраивать же толковище посреди селения с разъяснением. что и как да почему. В каждой деревне соглядатаи татарские есть и, пущай, не обо всем, но ведь докладают.

Важа зажег лучину, воткнул в трещину в бревне, показал на пенек, выпиленный из сосны, возле такого же, только поболее. пенька заместо стола:

- Садись, отче. 

Сам сел на другой пенек напротив, спросил:

- Пошто в такую темь пожаловал?

- Слыхал я нынче разговор промеж татар, - сказал Епифаний, - будто с утра сыск по деревне учинен будет.

- Ну, а мне-то что? – усмехнулся Важа.

Епифаний посмотрел на него – в желтоватом свете лучины ни один мускул не дрогнул на лице Важи, напротив – улыбается, а Епифаний был уверен, что он каким-то образом связан с разбойниками. Потому и пришел упредить.

- Да вот от леса, значит, с тебя первого зачнут, - сказал он.

- Что енто за честь мне такая? – спросил Важа.

- Да вот уж так, - ответил Епифаний, вставая. – Моё дело сказать…

Перекрестил убогую землянку и пошел на выход. Важа помог ему подняться на высокую ступеньку, вышел следом и, прощаясь, поклонился:

- Благодарствую тебе, батюшка.

Впервые он так назвал Епифания. Тот обернулся и перекрестил его:

- Спаси тебя Господи, сын мой, - и, помедлив, добавил: - А в храм-то приходи. Везде Господь, а в нём – в особенности.

Когда поп ушел, Важа отворотил за печью бревна, за ними – плетень, а за плетнем была земляная яма, выложенная лапником, доверху набитая скорьем. И что теперь со всем этим делать? А ну, как на самом деле придут? Важа выглянул на улицу – забрезжило уже, а этот чертов Свист все с Наськой милуется. Договорились ведь… Куда теперь все это девать? В яму какую-нибудь  в лесу и сучьями закидать… И ведь самому уже без попа видно было: шарят татары, вынюхивают. Давно надо было от скорья избавиться. За дверью зашуршало,  и в землянку Алешка Свист вошел. Виноватый, но довольный весь, умиротворенный, на щеках румянец.

- Ну, наконец-то, - обрадовался Важа.

И рассказал всё.

- Может, к своим в лес уйдем? – предложил Алешка.

- Это что же, все добро татарам оставить? Найдут ведь. Нет уж. Давай в лес перетащим, ходки за три до света управимся.

И, нагрузившись связками звериных шкур, понесли их в лес прятать.

И всё бы у них получилось, ежели бы у Мамута в ту ночь не разболелся зуб. Ломило так, что даже жилу на шее больно было, и не до сна, ходил мучился, злой, угрюмый. И воинам поспать не дал, поднял до света. Еще днем Бахмет приказал сыск разом по всем ближним авылам учинить. И Мамут, разослав отряды, сам с полусотней окружил селение за Бабенкой, где молельня урусская была. А в это время Важа с Алешкой как раз с последней ношей из землянки вышли. И их прямо со скорьем и повязали.

 

ГЛАВА  18

После утренней еды Бахмет сам пожаловал в русское селение, где Мамут вел дознание. Важу с Алешкой привязали к столбу возле кузни, а кузнеца Калинку заставили раздуть горн. Мамут сидел на нетерпеливо переминающемся коне, иногда прижимая руку к щеке – зуб все еще болел, и через толмача задавал вопросы.

- Говори, шакал! Кому шкуры нес?

 А Алешка с Важей по пояс голые висели на ремнях и молчали. Тогда палач по имени Карун, с виду тщедушный мужичок, брал из горна раскаленные кузнечные клещи и прикладывал к телу Важи или Алешки. Кожа шипела, от горящего мяса поднимался тошный дымок. Важа молчал, только глаза его выпучивались как у телка, а Алешка кричал тонко по-бабьи: а-а-а!  а-а-а! но покричав, на вопросы, однако, не отвечал.

- Молодцом, - шепелявя, поддерживал его Важа, выплевывая сгустки крови- вместо ровных белых зубов во рту его зияла черно-кровавая дыра, а распухшая нижняя губа оттопырилась как у верблюда.

В самом селении было совершенно пусто и тихо. Даже куры не ходили – каких татары под шумок переловили, а каких до облавы не успели выпустить, и они так и остались в курятниках. Одного татарина укусила собака, и почти всех собак перебили. Татары перевернули всё вверх дном, пролазили погреба, сенники, но ничего недозволенного более не отыскалось. Попутно и пограбили, но не шибко, взяли что получше, да еще понасиловали одну полоумную девку, которую по дури её все так часто пользовали, что на это никто и внимания не обратил.

-Ну, что? – спросил Бахмет, подъехав к Мамуту.

- Молчат шакалы.

Бахмет покрутил головой – что-то последнее время особенно по утрам шея сильно болеть стала и хрустит в ней. И сейчас хрустит. Наклонился и, сорвав высокий стебелек сухой травинки, стал им выковыривать мясо, застрявшее промеж зубов.

- Собери урусов, - приказал Мамуту.

Посмотрел на пленников. Помоложе который, видно, ослаб, потому как почти висит на ремнях, а второй, постарше – жилистый, плечистый, вроде бы даже улыбается своим окровавленным ртом. Или кажется? Нет, точно – улыбается. В глазах обреченность, но страха не видать, скорее какая-то веселая ненависть.

- Который чужак? – спросил Бахмет.

- Вот этот, - показал Мамут на молодого.

- У него тут девка, - подсказал Усман, - Привести?

 - Веди, - кивнул Бахмет, подумав мимоходом, что Усман, пожалуй, поумнее Мамута будет.

Воины привели Наську, совсем молоденькую, небольшого роста девицу в сером платье из неотбеленного полотна и почему-то в одном лапте. И Наська время от времени переступала босой ногой, как бы ища недостающую обувку, и при этом растерянно смотрела на Алешку, видно, не совсем еще понимая происходящее.  Алешка, увидев её, встрепенулся, поднял голову.

- Твоя кыз? – спросил Бахмет.

Толмач перевел. Алешка молчал. Палач сунул ему раскаленными клещами в грудь. Алешка стиснул челюсти, но не выдержал, закричал:

- А-а-а!..

- Отвечать надо, когда тебя господин спрашивает, собака! - с силой щелкнул плетью  по спине Алешки Усман.

- Держись, - ободряюще прошепелявил Важа.

- Убрать этого, - приказал Бахмет и добавил: - И повесить.

Он сразу определил, что от этого уруса никакими пытками ничего не добьешься.

Важу увели.

Остатки мяса никак не выковыривались из зубов, стебелек сломался, и бек, оглядевшись, отыскал другую сухую травинку и, подъехав, сорвал её.

Алешка, оставшись один, съежился под взглядами смеющихся татар, обсуждавших, видно, их с Наськой. Что они с ней сделают? И вдруг в голову ему пришла чудовищная, дотоле почему-то не обозначившаяся мысль: а ведь ему-то самому – конец! Спасения-то нету!.. Жизнь- то кончилась…

- Господи, защити, - прошептал он, с ужасом вспоминая, когда последний раз молился, но так и не вспомнил, а губы его сами собой продолжали шептать:

- Защити, Господи, защити…

Более просить защиты было не у кого.

Бек подозвал палача, сказал ему что-то. Карун заулыбался.

- Где твои друзья? – спросил Бахмет у Алешки.

Тот молчал. Тогда Карун с ножом в руке подошел к Наське. Та шарахнулась от него, но два воина держали её, и палач, разрезав верх платья, обнажил удивительно белое тело девушки, не совсем еще сформировавшееся – с худенькими плечами и маленькой грудью.

- Видишь, - сказал Бахмет Алешке почти ласково, - какая нежная кыз у тебя. Шкурка как у ягненка. Разве тебе её не жалко?

Алешка молчал. Мысли его лихорадочно носились в поисках выхода, тыркались, жужжали, как мухи в закупоренном горшке, но выхода не было. Ему было жаль Наську – чего они с ней сделают? Но более всего он теперь жалел самого себя. Все происходящее казалось немыслимым, невозможным. Умирать ему? Почему? Ради чего? А ежели сказать? Тогда други сгинут… И Агап, и Стеня… А ежели обмануть? Может, по дороге убежать удастся…

  - Ну? – угрожающе спросил палач, приставив нож к груди Наськи и слегка нажал на него.

Острие, промяв, проткнуло белую кожу, капелька крови, проступив, медленно поползла вниз. Наська забилась, заметалась в руках держащих её татар, но те держали крепко, и она заплакала умоляя:

- Не надо, не надо… Не виноватая я, не виноватая…

- Пустите её, - вскинулся Алешка. – Я скажу.

Решил – обману сейчас, а там как станется.

- Яхши, - усмехнулся Бахмет, довольный и согласием пленного, а еще и тем, что наконец-то удалось выковырнуть из зубов так мешавшийся кусочек баранины.

В это время к кузне согнали всех жителей, и те стояли, со страхом глядя и на Алешку, и на молодого татарина, который, сидя на суку вяза, спокойно и деловито налаживал виселицу. Привели Важу и поставили возле дерева.

- А где же шаман? – оглядевшись, спросил Бахмет  Усмана. – Давай сюда шамана.

- Что, Пифан, - сказал приведенному нукерами Епифанию, - что прикажешь делать с ним? – кивнул на Важу. – Человек-то твой.

- Воля твоя, Господин, - поклонился Епифаний.

Бахмет усмехнулся.

- Не моя, Пифан, не моя… На все воля Всевышнего, а ты слуга его. Тебе и решать.

« Ишь, как повернул, - удивился Епифаний, кляня себя за то, что ночью сходил к Важе, упредил вроде, а вон как получилось. – Воистину, благими намерениями вымощена дорога в ад. Господи, Господи…»

- Если можешь, помилуй, господин, - ответил беку.

- А он опять грабить и убивать пойдет? – усмехнувшись, спросил Бахмет.

И разрешающе махнул рукой дожидавшимся его приказа людям, державшим связанного Важу.

- Бери этого щенка, - кивнул Мамуту на Алешку, - и привези мне воров в любом виде.

И поехал со свитой в Городок, не дожидаясь момента казни: шея и плечи болели – опять простудился, наверно. Надо, чтобы Амаджи снадобьем растерла.

Важу посадили на коня, надели на шею петлю, но Карун, получив уже разрешение, помедлил, прежде чем хлестнуть лошадь, наслаждаясь и собственной значимостью в этот момент и муками казнимого.

Важа со связанными руками сидел, плотно обхватив ногами круп коня, словно пытался удержать свою последнюю опору в этом мире, и глядел  и на толпу народа, и поверх голов собравшихся на светлое июньское небо, где были облака и синь, и ласковое солнышко между ними. Всё тело его помимо воли мелко дрожало в ожидании неизбежного, и эта дрожь передавалась коню, который начал волноваться. А Карун всё медлил. В этот момент Епифаний выдвинулся из толпы и шагнул к Важе, с намерением перекрестить его, а тот потянулся к нему, словно ребенок к матери, и величайшее удивление отразилось на лице его.  Будто он хотел сказать что-то важное , но не успел – палач стегнул лошадь, та рванулась вперед, потащив за собой и Важу, выскользнула из под него, и он, потеряв опору, с размаху, качнувшись как на качелях, рухнул вниз. Шейные позвонки не выдержали, и через несколько мгновений все было кончено.

Алешка с ужасом глядел на дергающееся тело товарища. Нет! Нет! Только не это… Его так нельзя… Нельзя его…

Заплакали женщины, мужики, уткнув глаза в землю, не спрашивая дозволения, стали расходиться, и татары тому не препятствовали.

Особого веселья и среди них тоже не было. Четыре года минуло с той поры, как Бахмет привел сюда своих людей. Татары поселились рядом с русичами, и вольно или невольно, но приходилось жить вместе. Кроме Жданки с Ибрагимом стали образовываться и другие такие же пары, родились и случайные дети у русских баб и девок, похожие на татарчат, и хотя по-прежнему существовала стена между завоевателями и покоренными, между православными и пришлыми иноверцами, но в стене этой уже образовались дыры все более и более расширяющиеся, сквозь которые оба народа начали лучше видеть и понимать друг друга. Не было уже той первоначальной озлобленности, не было повальных грабежей и насилий. К тому же сказывалось умное и дальновидное правление бека Бахмета, под страхом казни запретившего любое насилие без его на то ведома. Конечно, этот запрет иногда и обходили, но это уже были единичные случаи, а не правило. Деяние же татей не приветствовалось и русскими, ибо ущерб, нанесенный разбойниками ясачному налогу в любом случае восполнялся потом опять же с местного населения. И получалось так, что разбойники грабили не столько татар, сколько своих же.

Епифаний в своей келье долго молился о душе казненного, и всё пытался понять, что это в последний момент хотел сказать ему Важа. Говорят, перед смертью люди видят что-то… А в его глазах явное удивление было. Но не Господь же явился этому заблудшему человеку… И от этой мысли мурашки пробегали по телу.

Всем сердцем, всей душой верил Епифаний в Господа, а вот что касаемо того света – иногда сумление брало, а взаправду ли? Много всяких рассказов гуляет по миру. Святые люди говорят, что есть тот свет, а некоторые даже, как будто бы видели и ангелов у врат рая и слышали скрежет зубовный из ада. Может, все это и так, только вот самому Епифанию ничего подобного узреть не удалось, не открыл Господь. Значит, грешен. А так хотелось мгновение хотя бы посмотреть – как там, особенно  в последнее время, когда почуял он по все нарастающей немочи, что жизнь к концу подходит. Смерти Епифаний особо не страшился – ежели Господом так устроено, то так и должно быть, однако, что же далее, и есть ли это далее? В отрочестве еще в бурю на него упало дерево и ударило по голове, но он ничего не чуял, ничего не видел, помнил, как ударило, а вот далее – темь и ничего более, ни ада, ни рая – ничегошеньки… 

 

ГЛАВА 19

Стояла невыносимая жара. В синем южном небе ни единого облачка, ни малейшего движения воздуха. Казалось, что само солнце, зависшее прямо над головой, вот-вот расплавится и, как жидкое золото из тигля, прольется на и без того раскаленную землю Сыгнака*, на его мощеные камнем улицы, на мечети, на караван – сараи, на арыки, на дворцы знати и халупы простолюдинов.

Город был пуст и тих, лишь откуда-то с восточной стороны доносилось позвякивание колокольчиков, извещавших о входе в Сыгнак очередного каравана, и слышались хриплые от усталости голоса погонщиков, торопящих своих верблюдов под спасительную тень деревьев.

На окраинах города растительности почти не было, но дома знати, рсположившиеся вдоль реки, утопали в зелени. Кое-где торчали развалины прежних дворцов, разрушенных еще Джучи*, но заметны были уже и новые постройки, и чувствовалось, что город постепенно возрождается.

Хан Сасы - Бука, разомлев от духоты, в распахнутом халате возлежал на подушках перед столиком, уставленном прохладительными напитками, а две полуобнаженные чернокожие рабыни с лоснящимися животами опахалами из павлиньих перьев обмахивали его, создавая подобие ветерка. Все двери ханских покоев были распахнуты, и со стороны Сейхуна* видна была мраморная лестница, ведущая к воде. Оттуда потягивало влажной свежестью, а со стороны города пыхало жаром как из печи. Стражники в доспехах и при оружии, насквозь мокрые от пота, едва стояли на ногах в ожидании смены, с жадностью глядя на струйки фонтана перед входом во дворец, пытаясь движениями пересохших губ вызвать хотя бы капельку слюны, чтобы смочить шершавый от сухоты язык во рту.

И вдруг тишину нарушил топот коней по мостовой. Несколько всадников на взмыленных конях остановилось у въезда во дворец, и один из них, молодой батыр, после короткого разговора с начальником стражи был пропущен в ворота. Тут же появившиеся слуги доложили чиновнику, а уже битакчи* пошел к хану.

- Государь, - поклонился он хану, - из Сарая прибыл благородный бек Хабаш с известием.

- Пусти, - коротко сказал Сасы - Бука, запахивая халат на толстом животе.

Слуги впустили приехавшего, молодого круглолицего батыра, и тот преклонил колено перед ханом.

- Великий государь, да будут благословенны дни твои, да наградит Всевышний тебя своей милостью… - начал Хабаш.

Но хан благосклонным движением руки остановил его, указав на место напротив.

Слуги подали сосуд для омовения рук и пиалы с чаем-жалуном.

- Судя по твоей одежде, - сказал хан после обычных приветствий, - ты явился ко мне прямо с дороги. Значит, дело спешное. Говори.

- Великий государь, в Сарае неспокойно. Достойные люди веры правильной и справедливой предупреждают благородного царевича Узбека, что к нему в Хорезм едут тайные послы от Тохты. Цель их поездки неизвестна, и царевича просят остерегаться. Я узнал, что люди эти идут с караваном из Дешт- и - Кыпчак и к вечеру будут в Сыгнаке.

- Хорошо, - сказал Сасы - Бука, - назови мне людей, предупредивших нас.

- Это достойные люди, государь: купцы из Хорезма, и благородный эмир Кутлуг- Тимур. Он сейчас в Сарае.

- Кутлуг - Тимур? – переспросил хан, поднимая брови.

На его слегка одутловатом лице отразилось беспокойство. Он встал. Хабаш тоже встал в ожидании. Сасы - Бука положил ему руку на плечо:

- Иди, сынок, отдыхай.

Следом за Хабашем хан выпроводил и чернокожих рабынь с опахалами, а сам опять  прилег на подушки. Надо было думать. Собственно он никогда и не сомневался, что рано или поздно, но вспомнит Тохта о существовании Узбека, сына убитого им Тогрулджи. Видно, дошел слух об уме и гордости юного царевича и до Сарая. Испугался Тохта острых зубов молодого волчонка.

После гибели своего друга Тогрулджи Сасы -Бука конечно же не мог не приютить его сына, и он стал  ему и сыном, и другом. Об этом в Орде все знали, но до поры до времени делали вид, что не замечают. Сасы - Бука исправно ездил в Сарай на все курултаи, и Тохта неизменно оказывал ему знаки почтения, как потомку самого Орда – Ичена, в свое время отказавшегося от высшей власти, данной ему грозным Темуджином. Но память об этом среди чингисидов сохранялась, и потому все ханы Ак Орды* пользовались уважением. Однако с таким же уважением Тохта может подослать и убийцу с пиалой яда или опять же с уважением хребет переломить. А Сасы Бука не желал никаких осложнений. На верховную власть он не претендовал и ни в какие интриги втягиваться не хотел. По характеру человек он был спокойный, сам придерживался старой монгольской веры, но благожелательно относился и ко всем другим верованиям. И все его четыре сына, следуя матерям – мусульманкам, приняли учение пророка Мухаммада.  Сасы - Бука не препятствовал этому, рассудительно считая, что дело не в вере, а в человеке: если ты от рождения шакал, то и никакая вера тигром тебя не сделает.

Сасы - Бука хлопнул в ладоши.

- Где царевич  Узбек? – спросил  у вошедшего слуги Мергена.

- Царевичи в саду сражаются, - ответил старый слуга.

- В такую жару? – Сасы - Бука покачал головой. – Эх, молодость, молодость… - Спросил у слуги доверительно: - Не слишком ли быстро Всевышний погоняет караван времени, а Мерген.

- Так быстро, господин, что даже верблюды ревут, - ответил слуга.

- Это верно, - согласился хан, - даже верблюды ревут… Пригласи мне Узбека.

Два разгоряченных юнца с шумом вошли в зал.

- Отец, я достал его! Гляди! – с восторгом сказал Эрзен, широкоплечий крепыш лет четырнадцати, указывая на порванную рубаху второго юноши постарше и ростом повыше.

- Опять настоящим оружием? – сдвинул брови Сасы - Бука. – И без доспехов?

- В доспехах жарко, - возразил Эрзен.

Оба сели на подушки и с жадностью выпили поданные слугами охлажденные напитки.

- Сильно задел? – участливо спросил Сасы Бука у Узбека.

- Царапина, -смутился тот, стыдясь пропущенного выпада.

Он сидел, выпрямившись, словно Будда, во всем облике чувствовалась уверенность в себе, и вместе с тем мимолетная смущенная улыбка, появившаяся вдруг на четко очерченных губах, говорила о противоречивости и сложности его внутреннего мира. Овальное лицо с правильными чертами более походило на европейское, но темные глаза с приподнятыми, как крылья летящей птицы, внешними уголками напоминали о его монгольских предках. Узбек был красив. Это была еще красота юношеская, мягкая, чуть даже женственная, но сквозь эту мягкость уже явственно проглядывали черты воина и повелителя. Конечно, Узбек не мог знать и не знал своего будущего, но всякий человек, живущий в этом мире, которому Господь назначил совершить что-то важное, непременно чувствует это свое предназначение и стремится к нему. И царевич, будучи племянником Тохты и одним из прямых наследников трона в Сарае, всегда помнил о своем происхождении, думал о власти, мечтал о ней, однако до последнего времени надежд на неё было мало.

- Я прошу вас больше не упражняться настоящим оружием, - сказал Сасы - Бука, вставая.

Оба юноши тоже встали.

- Мне надо поговорить с нашим другом, - мягко положил руку на плечо сына Сасы - Бука.

Эрзен посмотрел на отца и кивнул. Он был моложе Узбека, но уже неплохо разбирался в политических интригах, постоянно происходивших в Орде и понимал, что не всякую доверительную беседу двух человек надобно слышать и третьему.

Сасы - Бука с Узбеком спустились по мраморной лестнице к Сейхуну, слуги тотчас постелили на широкие ступени ковры, положили подушки, и оба  сели под тенью деревьев возле мутноватой воды.

-Из Сарая прибыл Хабаш, - сказал Сасы-Бука, - привез вести от Кутлуг Тимура. Говорит, что Тохта послал людей в Хорезм по твою душу. С какой целью – никто не знает. Сегодня к вечеру эти люди будут в Сыгнаке. Что скажешь, друг мой?

- Зачем я понадобился Тохте? – удивился Узбек.

- Видно, время пришло, - посмотрел на него Сасы - Бука. – Может быть, ищет примирения?

- Примирения? – гневно сверкнул глазами Узбек. – После всего? Скажи, он убивал моего отца?

- Сам, конечно, не убивал. Твой благородный отец и все твои дяди убиты по приказу Нохая, после чего Тохта и получил ханство.

- Вот видишь, - сжал губы Узбек.

- Так, друг мой, так, - скаал Сасы - Бука. – Но жажда мести как песок, несомый самумом, застилает глаза человеку, и он не видит пути , указываемого Всевыщним.

- Все мы рабы Аллаха и обязаны исполнять волю его, - успокаиваясь, сказал Узбек.- Но если Тохта послал людей в Хорезм, значит, не знает, что я у тебя. И не надо пока говорить об этом.

- Решение верное, - согласился Сасы - Бука.- Но я не думаю, что Тохта хочет убить тебя. Если бы это было так, то вряд ли кто-либо узнал бы об этом. Скорее всего слух о посланных в Хорезм людях Тохтой же и пущен. Надо выслушать, что скажут послы.

- Хорошо, - согласился Узбек.

К исходу дня, когда желанная вечерняя прохлада, поднявшись из вод Сейхуна, стала заползать в улицы Сыгнака, когда на них появились прохожие, когда вновь зашумели базары и открылись лавки торговцев, когда муэдзины с высоких минаретов возвестили правоверным четвертую молитву, во дворец Сасы - Буки были доставлены люди из Сарая. Старшего из них, эмира, хан знал лично.  Тот нисколько не скрывал цели своей поездки, и потому вскоре к разговору присоединился сам Узбек, которому посол передал письмо от Тохты. Когда Сасы - Бука и царевич остались вдвоем, Узбек вскрыл печать и прочел вслух:

« По неизъяснимой для человека воле Великое Небо посылает свой огонь на сухую степь, выжигая все вокруг, и тучи зверей и птиц бегут в смятении, спасаясь от грозной немилости. А потом небо проливает дождь, и черный пепел вновь покрывается цветами. Так было с начала начал. И разве может слабый человек роптать на свершение высших сил? Великий хан наслышан об учености и мудрости, и отваге своего благородного племянника и будет рад видеть его рядом с собой на подобающем высоком месте. Беркуты из рода великого Темуджина всегда летают выше огня и видят истинный свет, посылаемый Небом».

- Что скажешь? – спросил Узбек.

Ноздри его носа шевелились от волнения.

- Как любимого друга я должен был бы остановить тебя у змеиной норы, -ответил Сасы - Бука, испытующе глянув на царевича, - но если батыр хочет сесть в седло, то можно ли это сделать , не имея коня?

Узбек молчал, думал.

Они сидели на лестнице, спускавшейся к Сейхуну. Потрескивали факелы, освещая мутную воду, в которой иногда плескалась рыба, в клетке, стоявшей возле самой реки, сверкая зелеными глазами, нервно ходил дикий камышовый кот – любимец хана, а с другой стороны доносилась какая-то возня, и вдруг все перекрыл грозный рык властелина тугаев* – тигра.

- Слышишь? – спросил Сасы - Бука. – Ходит. Я говорил – тут он.

Узбек был страстным охотником, но теперь было не до охоты. Как поступить? Нет ли в этом предложении подвоха?

- Он хочет держать тебя при себе и видеть, что ты делаешь, - сказал хан.- Что ж, доставь ему это удовольствие. Я дам тебе тысячу всадников, с твоей тысячью это будет две. А денег у тебя достаточно…

Пронзительный визг с противоположного берега разорвал тишину, потом еще, еще, и так же неожиданно все стихло.

- Чушку задавил! – сказал Узбек восхищенно.

Все-таки сердце охотника дрогнуло. Он даже приподнялся, прислушиваясь к тому, что происходит на другой стороне. А хан с любовью глядел на него, восхищаясь и красотой, и молодостью царевича, и завидовал им, и одновременно, хорошо зная нравы в Орде, невольно представлял, как на этой прекрасной шее с гладкой, еще по-ребячьи нежной кожей могут вдруг сжаться корявые пальцы подосланного убийцы. Сасы - Бука очень хотел видеть Узбека на черном эбеновом троне в Сарае, но… на все воля Неба. Торговые люди из мусульман давно уже сделали ставку на своего единоверца, а у них деньги, много денег… Однако, кто знает будущее?

Сасы - Буке, несмотря на его нежелание участвовать в интригах, все же постоянно приходилось принимать меры для собственной защиты, ибо вокруг, во всех завоеванных монголами странах и землях, в том числе и в самой Монголии шла напряженная борьба за власть, то и дело перераставшая в открытые военные столкновения. Многолетняя война между ханами Джагатайского улуса и верховными монгольскими каанами* напрямую сказывалась на спокойствии и в Сыгнаке. Тохта пробовал вмешаться в эту замятню, но сделал это так нерешительно, что его войска, посланные в помощь джагатайскому хану Баяну потерпели поражение. Вся огромная империя, созданная трудами великого Темуджина, распалась на отдельные улусы, между которыми не было не только политического единства, но и религиозного. Население исповедовало множество верований, начиная от древнего монгольского культа Вечного Неба – Тенгри и кончая набирающим силу учением пророка Мухаммада. Среди монголов были и христиане несторианского толка*, православные, католики, буддисты, шаманисты и люди  других верований. Все это не могло объединять, и, естественно, не объединяло. Но в последние годы чаша весов стала склоняться  в сторону ислама, который поддерживали все торговые люди. А у них были деньги.  Сасы - Бука, сам не будучи мусульманином, приветствовал это, не в последнюю очередь имея ввиду возможное восшествие на престол в Сарае своего друга Узбека.

- Хочешь, устроим охоту?- предложил хан.

- Нет, - ответил царевич.- Я решил.

Его раскосые глаза посмурнели, а губы сжались.

- Верное решение, - сказал Сасы - Бука.- Твое седло на саврасом коне.*

 

ГЛАВА 20

Хайдар ехал в середине своей сотни и иногда с презрением поглядывал на молодого, наверно, ему ровесника, уруса, который показывал дорогу. Хотя Хайдар сам же и принуждал пленника к предательству, однако, предательство, как и всякому воину, было ему омерзительно.

Алешка, совсем ослабевший, измордованный, по пояс голый, весь в кровавых струпьях от плетей и ожогов, со связанными за спиной руками и с арканом на шее сидел на отдельном коне между двумя конными татарами и сквозь туман в голове пытался решить, как быть дальше. Комары грызли его израненное тело, но он не чувствовал этого. Надо что-то делать… Надо что-то делать… Эта мысль крутилась в его сознании, но что делать – он не знал. А шли-то они ведь по верной дороге… Не хотел идти по ней, совсем не хотел, но как-то само получалось, всё на знакомые места заворачивал. Вот скоро будет осиновый мысок между сосен и тропа раздвоится: направо к дальней мещеряцкой деревне пойдет, а налево – до ихнего болота на островок, на твердь, где землянки вырыты. И никак не убежать, кругом татары… Конец, наверно… И сердце сжималось в груди, а потом вдруг начинало бухать, и Важа перед глазами, будто наяву, ногами дрыгает. А умер ведь скоро, словно сиганул куда – подергался и затих, и даже язык не прикусил… А говорят, все висельники язык прикусывают… И его так же могут. Нет! Нет! Только не это… И жуткая дрожь пробегала по спине, будто зябко было, а с головы, со лба в глаза пот тек, и щипало, и до губ доходило – солоно и противно. И Алешка, изворачиваясь, плечом вытирал уголки рта.

Хайдар иногда придерживал коня и дожидался кибитку, в которой ехал его тесть Мамут. Шаман недавно выдернул ему больной зуб, но десна болела, и Мамут лечился русской медовой бражкой – сначала полоскал и выплевывал, как шаман велел, а потом и глотать стал, и полегчало, повеселел.  Бразды управления отрядом он передал зятю, и из-за болезни вообще никуда не хотел ехать, однако, поостерегся – случись что не так, с него спрос будет. А зять, хотя и хороший воин, но молодой еще и дурак к тому же, особенно по женской части – на урусках помешался.  Ну, притащил одну – ладно, так и вторую приволок. Конечно это его право, но и за дочь обидно было.

Сквозь щель в кибитке увидел Хайдара и, откинув войлочный полог, спросил:

- Скоро?

- Говорит, недалеко.

- Скажи, чтобы морды коням завязали, а то заржут ненароком. Да и этому тоже рыло заткни.

- Хорошо, - согласился Хайдар и поскакал догонять передовых.

А те как раз остановились перед развилкой дорог.

-Куда дальше? – спросил у пленного.

Алешка напрягся весь, ногами упершись в высокие татарские стремена, и огляделся: кругом одни чужие, поганые рожи, зырят, насмехаются, и ни одной души, ни единой, которая могла бы помочь, поддержать хотя бы взглядом, хотя бы вздохом. Вот оно и подошло, когда решать надобно… Да ведь никто и не узнает, подсказал голосок из утробы. И может, там у болота кто-нибудь на страже есть.. Наверно, когда подойдут, крикнуть надо, упредить. Но ежели крикнуть – убьют. А ему нельзя помирать. И опять перед глазами Важа ногами дрыгает… Жутко. Нет, нет! Нельзя ему помирать, нельзя!..

- Туда, - повел он головой в сторону болота.

- Гляди, если обманешь, - пригрозил ему Хайдар.

 Но по глазам пленника видел – не врет, испуган до того, что мокрый весь, хотя и голый, и не жарко вовсе.

Хайдар остановил отряд и дождался разведчиков. Те доложили, что впереди болото и вроде бы дымком пахнет. Но конными через болото не пройти.

Из кибитки вылез изрядно охмелевший от усердного лечения Мамут, ему тут же подали коня, и он подъехал к Хайдару. Но, несмотря на хмель, посмотрев на пленника, заметил, что приказ его не выполнен, и сам велел заткнуть рот урусу. Алешке воткнули кляп из какой - то вонючей тряпки, ссадили с коня и повели, как собачонку, на аркане. И он показал и болото, и сухой островок среди топи, и тропу в ней, помеченную ветками. И вдруг успокоился, потому как и обессилел вконец, и оправдание  нашлось: ведь он же хотел предупредить, хотел закричать, но теперь это невозможно, и потому вины его в том нету.

 На островке среди болота были вырыты три землянки. В одной из них, самой просторной, жило девять человек, а в другой, как наиболее доверенные люди атамана, только двое – Агап и Постник. Тут же хранились и все ценные вещи, захваченные на дорогах. В третьей землянке, в отдельности от остальных, жил сам Стеня со своей молодой сожительницей. По- мещерски имя её было Ксега, но Стеня звал её Ксюшей. Никаких сторожей Стеня, уверенный, что незнаючи по топи не пройдешь, давно уже не ставил, а единственная собака Кулька куда-то пропала. Правда, принесли щенка, но он был еще так мал и глуп, что брехал только во время игры от радости.

И когда пешие татары, крадучись, прячась за кочками и осинками, прошли по тропе в болоте и окружили землянки, их никто не заметил. В это время один лишь Агап сидел снаружи на пеньке и ножом ладил свистульку своему вдруг ненароком объявившемуся трехлетнему сыну, о котором узнал лишь дней пять тому назад. Все остальные бражничали в землянке, а Агап по причине какой-то болезни брюха хмельное почти не употреблял.

Он, не торопясь, строгал свистульку и гадал: его ли то отпрыск али нет? Случай, конечно, был. Как-то, когда их стоянка располагалась возле мещерских озер, зашли они в небольшую русскую деревеньку, и прищучил он там в темном уголке одну сдобную молодуху. И опосля еще раз несколько, когда по пути было, захаживал, и потому дитё от всего этого, конечно, могло и образоваться. Только вот его ли – сумление брало. Но дитё и есть дитё, пущай забавляется. И Агап, с любовью оглядев готовую игрушку, засвистел в неё с переливами, перебирая пальцами по трем дырочкам, и вдруг… замер. Неведомо откуда появившийся человек в странной одежке, не торопясь, шел к нему и при этом улыбался во всю ширь своей скуластой рожи. « Татарин! - обомлел Агап. – Откуда?..» Он вскочил, рукой привычно ища саблю на поясе, но её не было. И в этот момент страшный удар по голове вверг его в черноту беспамятства. А подкравшийся

сзади татарин, весьма в годах уже, сказал ласково:

- Посиди еще, борча, чего прыгаешь.

Половина разбойников, охмелев, храпела на полатях, а кто покрепче сидели за столом вокруг бадьи с брагой, но окромя неё ничего уже не видели. Их так и повязали, легко и просто, и ни один не успел даже взять в руки оружие, а некоторые и вообще, пока не проспались, не поняли, что случилось.

Землянка Стени была на отшибе, и татары заметили её не сразу. Стеня услышал шум и насторожился, но Ксюша, ласкавшая его, удержала:

- Да лежи уж, мужики, небось, хмельные.

Но в этот момент дверь, закрытую на засов, дернули. Стеня вскочил, схватил меч и запрыгал на одной ноге, пытаясь надеть порты.  Тут сильнейшим ударом дверь вышибли, и кто-то заглянул внутрь. « Татарин!» - сразу определил Стеня и крикнул Ксюше:

- Беги! По норе!

- Сам же, бросив так и ненадетые порты, ударил мечом по заглянувшему, но тот ловко увернулся, а Стеня, промахнувшись, упал на колено и оказался в освещенном проеме выбитой двери. Ксюша сзади хватала его за руку:

- Бегим! Бегим вместе!..

- Белый петушок с курочкой! – захохотал молодой воин по имени Абдула, увидев обнаженного белоголового с белой же бородой Стеню и голую Ксюшу. Сзади Абдулы стояли другие татары с луками наготове, но не стреляли, сверху опасливо заглядывая в темноту землянки.

Стеня, поняв, что любое сопротивление бесполезно, схватил за руку Ксюшу и потащил за собой в потайной лаз, ведущий на берег островка, откуда никакими вешками не обозначенная тропа шла сквозь болото до сухого леса. Вылезли наверх у поваленной березки, и Ксюша остановилась, стала натягивать на себя прихваченное все-таки платье, а голый Стеня торопил её:

- Не мешкай! Не мешкай!

Татары стояли у входа в землянку, совещались, как лучше извлечь из неё пленников.

- Эй, урус! Выходи! – крикнул Абдула.

Ответа не последовало, и внутри было тихо, и Абдула осторожно заглянул в землянку , но никого не увидел и чрезвычайно удивился. Следом за ним внутрь вошли другие воины, начали шарить по углам и обнаружили лаз.

- Петушок-то твой улетел! – засмеялись над Абдулой.

Десятник тут же пресек это веселье, приказав трем воинам лезть следом за беглецами, а остальные вышли наружу и стали искать выход из норы. А найдя, увидели среди болота и голого Стеню с Ксюшей. Топь еще булькала, обозначая их следы, кое - где виднелись и ямки, промятые ногами, которые медленно заполнялись темной вонючей жижей, и тропа была хорошо заметна.

- Вон твой петушок! – опять засмеялись воины над молодым Абдулой. – С курочкой!

Раздосадованный Абдула решительно ступил в болото, ставя ноги точно след в след, и пошел, сначала медленно, осторожно, а потом все быстрее и увереннее. Другие воины медлили, опасаясь топи, но последовал приказ, и они тоже пошли.

Стеня, за руку тащивший за собой Ксюшу, оглянулся – растянувшаяся по болоту цепь татар преследовала их, и среди реденьких, чахлых осинок, Бог весть на чем державшихся, негде было схорониться.

- Шибче! Шибче! – подгонял он Ксюшу.

А та оступалась, попадая в чавкающую трясину, и приходилось вытягивать её, а передовой татарин уже донял их. И у него был лук, и уже можно было стрелять, но татарин не стрелял. « Живьем хотят взять, - стискивая челюсти, подумал Стеня. – Ну это врешь! Недалече уже до тверди. Вон там кусты и березы большие…»

- Еще чуток! Еще малость!.. – хрипя и задыхаясь, уговаривал он Ксюшу.

Абдула знал, что не только островок, но и все болото наверняка окружено воинами, и что беглецы  в любом случае не уйдут, однако ему самому хотелось изловить их. Тем более, что этот белый голый мужик скорее всего и есть их командир, и поймать его было лестно и почетно. И когда Абдула понял, что беглецы достигнут леса и уйдут от него, он приостановился и пустил стрелу. Был он хорошим лучником, и стрела попала куда и метил – в правую руку уруса, державшую мечь, чуть повыше запястья. Пальцы разжались, мечь выпал, но Стеня, скривившись от боли, успел левой рукой перехватить его. При этом отпустил Ксюшу, и она, обессилевшая, остановилась и села прямо в болотную жижу. И заплакала.

- Вставай! – прохрипел Стеня.

- Не могу… - сквозь слезы ответила Ксюша. – Спасайся сам… А я так…

- Как так?! – взвился Стеня. – Пошли!

Но Ксюша обреченно повела рукой:

- Беги, любый, спасайся. Тебя они не помилуют. А я – баба… чего уж…

Абдула опять остановился и пустил стрелу, которая вонзилась в  бедро Стени. Тот, вздрогнув, глянул на Ксюшу и пошел, превозмогая боль, на ходу раненой рукой пытаясь вытащить стрелу из бедра. И вытащил все-таки. Но лучше бы не делал этого: кровь густо пошла. А тут новая стрела, пущенная в другую ногу, заставила его упасть на колени. Но он встал и заковылял к близким уже  березам, хотя понимал – теперь спасения нету. А татары сзади, издеваясь, свистели, улюлюкали вслед, кричали Абдуле:

- Ты ему по яйцам, по яйцам стреляй! Чтобы лучше кукарекал!

И хохотали , и всем было весело.

Стеня все-таки добрался до твердой земли, но при выходе из болота был небольшой подъем, всего-то бугорок, который прежде и не замечал вовсе, но теперь у него не хватило сил преодолеть его. И он остановился, доверчиво, словно к последнему родному человеку в этом мире, прислонившись спиной к прохладному березовому стволу. Надо было умирать… И татары уже близко, лопочут что-то, смеются. Но Стеня их не слышал. Он вдруг увидел себя   маленьким мальчиком с матушкой своей, как они играют на лужайке перед усадьбой, и дом свой боярский увидел, да так явственно, будто сейчас глядел на него, и няню увидел, и батюшку, и всё, всё увидел, всю жизнь свою, но почему-то даже не удивился этому, будто так и надобно. А когда очнулся, татары все там же были, словно и не шли вовсе, хотя видно было – шибко шли, а по его разумению времени прошло много. Но он и этому тоже не удивился. Не торопясь, перевернул меч, рукоятью упер его в землю и наклонился, направив острие промеж ребер прямо в сердце. И приготовился нажать руками и всем телом, но вспомнил вдруг о Боге, хотя уже давно ни во что не верил. Однако с усилием  перекрестился. И в этот момент вдруг кто-то ударом сабли выбил меч из его рук. Стеня упал навзничь, затем перекатился на спину, а сил встать уже не было, и он лежал, снизу через какой-то туман с полнейшим безразличием глядя на конных татар, появившихся вокруг.

- Этот? – спросил один из конных.

И Стеня узнал Алешку Свиста, который кивнул в ответ. Но и этому тоже не удивился.

- Рановато ты к Всевышнему собрался, - сказал ему Хайдар. – Сначала беку доложись.

И засмеялся довольный, что все так получилось и что теперь не придется мотаться по лесам и болотам в поисках разбойников. А этого голого вроде даже видел где - то, но где – не вспоминалось. Но подъехавший Мамут тут же узнал уруса:

- Мурза из Рязани? – удивился он.- Барс стервятником стал?

 Но Стеня не слышал его. Мир вокруг вдруг начал гаснуть,туманиться, будто солнышко заходило, но, прежде чем потерять сознание, он успел подумать: « Ежели это смерть, то это и ничего – не больно…»

Мамут велел вытащить стрелы из тела пленника и перевязать его.

- Все равно сдохнет, - сказал Хайдар. – Кажется, кто-то отравленную пустил.

И кивнул на все более опухающую, темнеющую руку пленника.

А Стеня лежал, безвольно раскинувшись, совершенно обнаженный, но татары с любопытством разглядывавшие его, не смеялись и не ёрничали над ним. Все видели, как этот урус, чтобы не попасть в плен, хотел вонзить себе меч в сердце, и такое его действие вызывало уважение воинов, ибо все они , не единожды бывавшие в разных переделках, знали истинную цену такому поступку, и далеко не каждый мог отважиться на него.

Назад ехали не торопясь, да и темно уже стало. Мамут опять улез в свою кибитку, а Хайдар, привычно покачиваясь в седле, думал об Акулине. Хотел ведь прогнать, но так и не прогнал. И злился на себя : надо было взять её и всё… Но чувствовал – не сможет насильничать. И от того еще больше злился. Ну что ему в этой урусской девке? Да и не девка уже, а баба, да еще с ребенком. Выгнать, и пусть идет куда хочет… Или все-таки прежде… И, забывшись, Хайдар как бы уже начинал ласкать её, и она вроде бы отвечала ему, и он улыбался довольный, но настырные комары возвращали его в действительность, и муторно  становилось. « Прогоню!» - думал он. Но тут же и сомневался.

В Городок вернулись уже перед рассветом, и Хайдар все же не удержался, сразу пошел в юрту к Акулине. Служанка спросонок испуганно глянула на него, а он рукой показал, чтобы вышла.

Справа за занавеской спала Аксюта, а слева, тоже за занавеской – Акулина с дочкой. Хайдар неслышно подошел, посмотрел: два светловолосых существа, прижавшись друг к другу, мирно посапывали. В юрте было еще сумрачно, глаза постепенно привыкали к полумраку, и черты лиц, хотя и проявились, но оставались еще нечеткими, и Хайдар наклонился, чтобы лучше видеть. И ощутил волнующий запах её тела. Акулина лежала на боку, обняв дочку и поджав обнажившиеся ноги с удивительно маленькими ступнями. « Как ладошки», - подумал он. С нежностью глядел на эти ноги, на лицо спящей и чувствовал, как кровь приливает к голове. Невозможно было терпеть! Взять! Прямо сейчас! Но в этот момент дочь Акулины вдруг открыла глаза. « Закричит…» - испугался Хайдар. Но девочка не закричала. Она смотрела на него широко раскрытыми, чуть удивленными глазами, и под этим взглядом Хайдар медленно отступил и вышел из юрты.

- Шайтан! – выругался он.

Стражник у входа недоуменно пожал плечами вслед ему: « Две молодые, вкусные уруски в юрте, а господин ругается… Мне бы так!»

Хайдар же, недовольный собой, отправился к жене в избу.

- Покорми меня, - приказал служанке.

Та засуетилась, а на звук его голоса из покоев вышла Руфия, толстая, неуклюжая. Хайдар поглядел на неё и подумал: « Как казан стала…» Но тут же и устыдил себя: «Ведь она твоего сына носит». Подошел к жене, обнял её. А она уткнулась ему в грудь.

- Как батыр? – спросил Хайдар, ласково гладя её по голове.

- Стучит, - тихо ответила Руфия, - на волю просится. Скоро уже…

После еды Хайдар остался у Руфии. Лег рядом с женой, обнял её всю такую теплую, большую, живот пощупал, и иногда там действительно шевелилось. И от этого шевеления, от сознания, что внутри неё его семя, его сын, Хайдар почувствовал, как в душе поднимается волна благодарности к жене. И вскоре, успокоившись, он  уснул тут же.

А Руфия, приподнявшись на локте, глядела на спящего мужа и любовалась – красивый батыр, сильный… Со щемящей сердце тревогой думала:  «Вот скоро рожу, и будет ли так же он ласков со мной, как был прежде? А если опять родится девочка? Нет, нет – не надо даже и думать об этом, чтобы злые духи не услыхали». Но более всего беспокоило не  это, а новая уруска. Чуяла Руфия, что тут что-то не так. Зачем он привез эту, не девушку уже, а женщину, да еще с ребенком? Ладно Аксюта, сразу видно – для забавы, а тут что-то не то… Нехорошо тут. И сердце сжималось в предчувствии беды: один лишь раз видела уруску, но запомнила – красивая, белая… Нехорошая.

 

ГЛАВА 21

Всех пленников, протрезвевших к тому времени, бросили в глубокую яму, а Стеню Бахмет приказал отвезти к русской знахарке.

- Зачем он тебе? – удивился Тайджу.

Бек почему-то был сумрачен, будто и не радовался поимке разбойников.

- Ветер носит пыль по степи, а волк – добычу, - сказал он, - а хатун дитя в чреве, и все это можно пощупать, даже ребенка, когда он ножкой стучит в живот матери, но есть у Аллаха и иные вещи…

И замолчал, оставив брата в неведении об этих иных вещах. А Тайджу более не спрашивал: случалось, Бахмет говорил и вовсе что-нибудь загадочное, но злился, когда его не понимали, и потому лучше было не переспрашивать.

Стеню привезли к Марье, и два татарина остались стеречь его.

- Свово мужика не прокормишь, -ворчала Марья, - а тут еще два горшка с ушами приехали.

У обоих воинов были действительно круглые лица и большие оттопыренные уши. Они по-хозяйски расположились на лавке за столом и потребовали браги.

- Да ведь ваша вера питие не дозволяет, - попробовала отнекаться Марья.

- Не твоя дела, - ответили татары.

Пришлось наливать.

А муж Марьи, благообразный мужичок с бородкой клинышком, улез на печь и оттуда вместе с детьми молча наблюдал за происходящим. Был он невелик ростом и слабосилен, но сумел сделать шестерых мальцов, и еще бы, наверно, получилось столько же, если бы Марья втихую от попа не использовала свои снадобья. За счет  всяких снадобий и кормилась семья во главе с мужем. Некоторые подружки посмеивались над Марьей: мол, мужичок-то твой с ноготок – ляжет не почуешь. « Не от тяжести баба чует, -отвечала им Марья, - а от ласки». Она любила своего Акима: и за то, что никогда не бил, как другие мужья, что жалел её, а еще за то, что чтение и письмо знал. Иногда зимними вечерами они садились под потрескивающей лучиной, и Аким медленно по слогам читал псалтырь, выпрошенный на время у попа за ради Бога. А она, подперев голову кулачком, внимательно слушала, гордясь и любуясь своим мужем. Собственное же, весьма не простое, дело знахарства Марья вовсе не считала чем-то особенным: сызмальства переняла от матери и получилось как-то само собой, что всё запомнила.

Стеню она осмотрела сразу, как только привезли. И головой покачала. Раны все промыла, мазью смазала. Стеня иногда  приходил в себя и питье глотал, но на вопросы не отвечал. Слабость у раненого была, потому как одна стрела в ноге жилу пробила, и кровь вышла. Но Марью не это тревожило, а рука, потемневшая, распухшая до локтя, уже вроде и далее пухлость пошла.  «Мабуть, змеиное зелье, - думала Марья. – Татарская стрела отравленная была…» Ей однажды пришлось лечить одного такого же, да не спасла – помер. А этого мужика жалко было – крепкий телом мужик, собой видный.

К вечеру у раненого жар начался. И ночью Марья несколько раз вставала, глядела – как он? В беспамятстве, но живой пока. Татары же, слава Богу, в сенях легли, в избе им, поганым, видишь ли, смрадно.

А Стене в забытьи чудилось, будто он провалился в некую страшную бездонную яму, и ему теперь надо непременно успеть до какого-то неизвестного, но совсем близкого срока выбраться из этой ямы, иначе будет худо, очень худо. И он лез и лез, стремясь все вверх и вверх, цепляясь   руками за вязкое, тягучее, как смола, вещество, которым была заполнена  яма, а оно, это вещество, противно липло к пальцам и ко всему телу и тянулось за ним,  он же барахтался  в нем, как муха в паутине, и не только не поднимался, а наоборот- погружался все глубже и глубже. И при этом какие-то жуткие непотребные существа хватали его за ноги и тоже тащили вниз.  «Уволокут ведь, - с содроганием думал Стеня, - утащат… Не выбраться…» Он из последних сил ногами лягал и пинал этих существ, пытаясь стряхнуть обувку вместе с тащившими его, и сапоги сваливались, и он радовался этому, но тотчас все снова возвращалось на место. А сил уже не было. « Бросить все, - подумал он вконец отчаявшись, - не выбраться…» И вдруг как бы кто со стороны подсказал ему: « Надо Господа вспомнить». « Да, да! - обрадовался Стеня. – Господь ведь есть же! Как же я забыл… Защитит… Непременно защитит…» И начал, торопясь, захлебываясь, читать Отче наш, повторяя и повторяя молитву, но жуткие существа всё не отпускали, всё держали его. А он всё читал и читал, и в нетерпении сомневался и жаловался: «Ну пошто же не пущают? Я ведь Господу молюсь, а это, наверно, черти, должны же убояться…» И вместе с молитвами начал  креститься. Тут вдруг все разом кончилось, и Стеня открыл глаза. Медленно, как солнышко сквозь туман, проявилось лицо женщины, склонившейся над ним.

- На-ка, милок, попей, - прислонила она ковш с питьем к его губам.

Стеня глотнул, спросил хрипло:

- Где я?

- Татарам ты попался, - сказала Марья.

Стеня дернулся было приподняться, но в голове закружилось.

- Лежи, лежи, - осадила его Марья. – Татары в сенях.

- Татары… - шепотом повторил Стеня.

И тут же вспомнил все: и как бежали, и Алешку, любимца своего, - неужли переметнулся? И Ксюшу – где она? « Моя вина, моя…» - едва не заплакал Стеня от собственного нынешнего бессилия.

На звук голосов в избу, зевая, вошел татарин с волосяной веревкой в руках.

- Живой, да? – спросил, кивнув на раненого. – Вязать нада.

- Да зачем вязать-то? – взмолилась Марья. – Еле жив человек.

- Жив, жив, - согласился татарин. – Вязать нада.

- Да не надо его вязать, - попыталась загородить собой Стеню Марья.- Ну, сам глянь, куда ему бегти? В могилу ежели токо…

- Вязать нада, - с силой оттолкнул её татарин и стал привязывать Стеню к лавке.

Разбойников Бахмет сначала хотел казнить, дабы другим неповадно было, но поглядел на рослых здоровых мужиков и решил, что незачем добру пропадать. Скоро должен был придти Ильбек, вот ему можно и передать полон для продажи. Ильбек со своими людьми ходил по той стороне Оки, дошел до речки Пара, встретился там с дружинами рязанских бояр и повернул обратно. И Бахмету было интересно узнать о тех местах и народах в них.

Алешку бек велел отпустить. Пусть идет к урусам, к своей хатун и пусть глядит и слушает, кто что говорит и делает. И чтобы каждый день докладывал.

-Может, тоже продать, - возразил Тайджу, - сбежит.

- От сиськи и телок не убегает, - усмехнулся Бахмет.

И потому как идти ему более было некуда, Алешка пришел в избу к своей Наське. Думал, коситься будет, попрекать, но Наська встретила его с радостью, счастлива была, что живой остался. И ничем не попрекала, потому что и сама уже не без греха была: после того допроса татары понасиловали её.

Будущий тесть бондарь Шмыга при виде Алёшки нахмурился и сразу заявил, что ежели он желает ему зятем стать, то пусть строится и что кормить и поить задарма его никто не собирается.

Мужики в деревне отнеслись к Алешке по - разному. По поводу разбойников и дел их шли постоянные споры: хорошо ли это – бить татар и забирать ясак – или же худо? И хотя многие шепотом соглашались, что бить  поганых надо, однако по поводу ясака разбойников ругали, потому как татары, после нападения на них, опять шли по деревням и, восполняя ущерб, забирали последние крохи. А были и такие, что и вовсе возражали, особливо из тех, чьи семьи тем или иным образом уже породнились с татарами: мол, бек нисколько не хуже любого князя – что тем платили, то и этому платим, хрен редьки не слаще. А вот во Владимире, говорят, и того хуже: и князь дерет, и хан дерет, да и попам доля полагается. У нас же, мол, еще по-божески: бек сам себе голова и берет по числу, как надобно. И все соглашались, что хотя Бахмет и татарин, и по вере своей человек богомерзкий, однако же и справедливый. И большинство жителей, слушая в храме отца Епифания, говорившего в конце службы здравицу беку Бахмету Усейновичу, господину ихнему, супротив того никак не возражали.

Отец Наськи был хорошим бондарем и от своего ремесла имел достаток, но, несмотря на это, не только ничего не выделил дочери, а наоборот – выставил её на улицу: живи, где хочешь, коли с татем снюхалась.

- Благослови, батюшка, - плача, встала перед отцом на колени Наська.

- Господь благословит, - хмуро ответил Шмыга, - а я убивцев не благословляю.

Матушка тоже слезы утирала, Наську жалела – чего ж поделаешь, коли полюбились. Но перечить мужу не отваживалась, потому как, хотя и спокойным человеком был Шмыга, но ежели его рассердить, то мог и побить ненароком. А силища в нем была медвежья. Однажды под хмельком спорили они с соседом горшечником Сулей, и каждый своим ремеслом похвалялся. А Суля тоже был мужик не из слабеньких.

- Я вот твои горшки и свистульки все руками передавлю, - говорит Шмыга, - а ты ни одну мою бодню не раздавишь.

- Раздавлю, - отвечает Суля, - неси бодню, токо чтобы в обхват была.

А в подпитии были уже отменном: и того, и другого покачивало. Шмыга и принес свежую бочку. Обхватил её Суля своими волосатыми лапищами, пыжился, пыжился, но не осилил.

- Да ты и сам не смогешь, - Шмыге говорит.

- Бодню жалко, - ответил тот.

Однако, взял бочку, поднатужился, и хрупнула та, как лесной орешек на зубах, сложилась листиками, клепка посыпалась.

- Силен, брат, - похвалил его Суля. – За то и выпить не грех.

- Бодню жалко, - сокрушался Шмыга, - добрая бодня была.

         Об этой его силе знали все в деревне, знал и Алешка и побаивался своего теперешнего то ли тестя, то ли Бог весть кого – сразу и не уразумеешь. Потому он спорить с ним не стал, а сразу же начал рыть землянку. Правда, можно было и не рыть – землянка Важи пустовала, но Алешка страшился занять  её – жутко было. Однако тут подвернулась оказия: Ибрагиму потребовался работник. А так как Вешка Косой уже построился, то старая  жданкина изба была свободна. Ибрагим и предложил эту избу: мол, поживите, пока  на свой лад не обустроитесь. А за это поможете чего-нибудь по хозяйству, а то у Жданки батыр совсем малый да еще двое – тяжело одной управляться. И Алешка с Наськой согласились.

 

Татары все-таки отвязали Стеню от лавки: куда уж там бегать – еле живой.  А через день он вдруг в себя пришел, Марья обрадовалась: может, на поправку пошел, но, сняв тряпицы с его руки, обомлела – немного спавшая было опухоль теперь  вдруг опять вверх пошла, и видно, что уже не от яда , а хуже  того – антонов огонь начинается. 

- Господи, Господи, Иисусе Христе, - ходила вокруг больного Марья.- И чем же ты, милок, так Господа прогневил… Вот ведь напасть какая.

- Помрет? – поинтересовался Аким.

- Типун те на язык, - осадила мужа Марья. – Чего зазря кудахчешь? Иди уж, Акимушка, иди, не мешайся.

А Стеня, хотя и был в полузабытьи, все понимал и ответил едва слышно, но с упрямостью:

- Не помру. Есть ведь Господь…

- Есть, есть, милок, - соглашаясь, успокоила его Марья, - как же не быть.

А сама думала, что же теперь делать И мужика жалко, да и бека боялась. Он давеча самолично приезжал поглядеть на раненого и приказал Марье, чтобы непременно вылечила.

- Вась, а Вась, - позвала Марья старшего сынишку, - сходи - ка к резчику Потапу. Скажи – я зову. И пущай все свои ножи с собой возьмет.

Склонилась над Стеней:

- Тебе, милок, руку-то отрезать придется.

- Зачем? – спросил Стеня.

-Огонь по руке пошел. Ино помрешь…

- Огонь? – переспросил Стеня и попытался приподняться, но не смог и прохрипел: - Режь.

И отвернулся.

Резчик Потап, небольшого роста мужичок, хромоватый на левую ногу был знатоком своего дела. Огромных хряков резал сразу и почти без визга: почешет брюхо, перекрестится и нож в сердце да с поворотом. Но всегда перед тем прощения у животины просил: мол, не от себя убиваю, а по нужде, ибо так уж Господом устроено, что всем жрать надобно. Однажды случилась и у него промашка. Резал десятипудового кабанчика, а тот вырвался и достал его клыком. С тех пор и прихрамывал. Был Потап и неплохим костоправом: и вывихи вправлял, и сломанные кости на место ставил, а как-то пришлось одному мужику раздробленную ногу отрезать. И отрезал – не поморщился.  «Сильное сердце у человека», - говорили о нем в народе.

Потап посмотрел руку Стени, плечами пожал, спросил на всякий случай у раненого:

- Живой что ли?

- Живой, - прошептал Стеня.

- Помрет ведь, - тихо сказал Потап Марье, - не выдюжит.

- Да теперича все уж едино, - тоже тихо ответила Марья.

Но Стеня услыхал:

- Режь, не помру.

- Ишь ты какой, - удивился Потап. – Ну, коли так, помогай нам Господи.

Стене дали выпить крепкой браги,  привязали к лавке той же самой татарской волосяной веревкой, прокалили на огне нож, и Потап, перекрестясь, начал. Несмотря на то, что Марья дала Стене зелье, он кричал так, что все из избы выскочили. И ждали на улице. Татары что-то говорили по - своему, а Марья с мужем  молились. Но крик скоро оборвался, а через некоторое время вышел Потап и виновато развел кровяными руками:

- Помёр, кажись…

- Как помёр?!

Марья бросилась в избу. Стеня лежал весь белый, что волосы, что лицо – не различишь. Из перетянутого жгутом обрубка по локоть отрезанной руки среди красного виднелась белая косточка, и болтался ненужный уже теперь кусок кожи, оставленный Потапом, чтобы прикрыть культю. А на полу в деревянном корыте с лужицей крови на дне лежала бледно- серая рука. И было жутко видеть её отдельно от человеческого тела.

Марья прислонила ухо к груди Стени, послушала – сердце не билось.

- Помер, - прошептала она.

И слезы сами собой потекли по щекам: столько сил положила, столько переживала, и жалко было мужика.

- А я что? – оправдывался Потап, хотя его никто ни в чем и не думал обвинять. - Я все как надо сделал, по мослу чисто отрезал. Говорил же, не выдюжит…

Вслед за взрослыми в избу просунулись и дети, издали боязливо глядели на мертвого. Татары же вообще не входили, стояли, ждали на улице.

- Господи, прими душу раба твово, - опустилась на колени перед иконами Марья.

- Надо бы попа позвать, - сказал Аким. – Все-таки христианин небось.

Но никто не шел за попом, все стояли в молчаливом отупении. И вдруг старшенький мальчик Васятка закричал с ужасом:

- Матушка! Матушка! Мертвяк шевельнулся!

И дети с визгом бросились из избы.

Марья подбежала, посмотрела – вроде на самом деле дышит! Сердце послушала и уловила слабенькое, неровное, с перебоями сначала: тук-тук, тук-тук, а потом и поровнее пошло.

-Слава тебе, Господи, живой, - перекрестилась Марья.

И обессиленно опустилась на лавку, сразу почувствовав вдруг такую усталость, что ежели сейчас не отдохнуть, то и самой окочуриться недолго.

 

ГЛАВА 22

День был яркий, теплый. Солнце уже подошло к полуденной черте; по небу реденькими журавлиными косячками неторопливо плыли серые облака, легкий встречный ветерок ерошил воду в реке, а на заокских просторах, среди многочисленных озер и ручейков, зрел, вскормленный обильным весенним половодьем, изумрудный урожай разнотравья. И видно было – олени вышли из дубовой рощи и паслись на её окраине.

Слуги разбирали вещи, отобранные у разбойников, а маленький Беклемиш гарцевал на приземистой кобылке возле, сверху наблюдая за ними. Всякие тряпки, женские украшения и связки скорья его не заинтересовали, но при виде сабли с рукоятью, отделанной серебром, он сразу же двинул коня на слуг и приказал коротко:

- Дай.

Слуга подал Беклемишу оружие. Сабля была еще тяжела для ребенка, которому шел всего лишь пятый год, однако Беклемиш подскакал к кусту шиповника возле изгороди и двумя руками, но все-таки срубил его. И вернувшись к слугам, заявил:

- Я беру это.

- Багатур! – восхитился Бахмет.

Он вместе с Мамутом и Хайдаром стоял неподалеку у входа в юрту Амаджи и любовался сыном. А тот, чувствуя на себе взгляды взрослых, приподнялся на стременах, чтобы казаться выше, и с независимым видом небрежно проехал мимо, почти вплотную к стоявшим, конем едва не задев Хайдара.

- Беркут1 – засмеялся Хайдар.- Заклюет! Затопчет!

И Бахмет тоже смеялся, что случалось нечасто.

- Возьмите что-нибудь своим хатун, - сказал он и ушел в юрту.

- Вон красивая вещица, - кивнул Мамут на бусы из бирюзовых камешков. – Руфии понравится.

Хайдар тоже их заметил, но при этом думал вовсе не о Руфии.

Мамуту подали коня, и он в сопровождении нукеров отправился вверх по Бабенке, куда на летнее кочевье уже начали перевозить первые юрты. А Хайдар взял бусы, полюбовался ими: « На её глаза похожи…» И поехал к женскому шатру.

Каму с Аксютой сидели у очага, а из - за занавески доносился смех. И  Хайдар сразу же прошел туда. Мать с дочерью играли на ковре. Акулина тотчас встала и поклонилась. Глаша, уцепившись за подол её платья, стояла рядом. С утра Каму, знавшая по-русски, обучала Акулину татарским обычаям, какие знаки уважения должна оказывать женщина своему господину. Но теперь Акулина забыла об этом и ждала, что он сам будет делать.

- А я тебя видела, - вдруг заявила Глаша, с лукавинкой глянув на Хайдара.

Он не понял, но погладил девочку по голове, а та не испугалась, только головой мотнула, освобождаясь от его руки. Видно было – упрямая кыз бала. Волосики как шелк, мягче чем у матери.

- На, - протянул Хайдар  девочке бусы, - отдай матушке.

И знаками показал, что надо сделать. Глаша с интересом разглядывала украшение. Акулина быстро глянула на татарина – веселый и глаза масляные… Господи, и чего она кочевряжится… Всё едино, от судьбы не уйдешь. Днем матушка приходила, то же самое сказала и смирились вроде. Всплакнули немножко…

- Матушке дай, матушке, - рукой показывал Хайдар девочке.

И, взяв у неё бусы, протянул Акулине.

- Тебе, - сказал по-русски.

А взгляд его задержался на её груди, где бугорочки сосков обозначились под тканью.  И опять в висках застучало.

- Каму! Иди сюда, - позвал он служанку, - скажи ей…

И Каму перевела:

- Господин говорит, что сегодня придет к тебе.

Акулина сразу посерьезнела, но Каму строго цыкнула на неё:

- Надо благодарить господина.

Акулина молча поклонилась Хайдару.

После его ухода она не удержалась, достала медное зеркальце, потерла его, чтобы лучше видеть, и, надев бусы, стала глядеться, любуясь и украшением и собой тоже. А потом  не вытерпела и показалась Аксюте, но, наверно, напрасно это сделала, потому что та, похвалив её, поджала губы и ушла на свою половину.

- Ты чего её дразнишь, глупая девка, - заметила ей Каму, - врагов себе ищешь? Гляди, их много.

К вечеру она сводила Акулину в баню, и когда та, вся раскрасневшаяся, распаренная, в аромате благовоний вернулась в юрту, то в ней уже не оказалось ни Аксюты, ни дочери, а обе занавески были сняты.

- Где Глаша? – встревожилась Акулина.

- Не бойся, девочка у твоей матери, - ответила Каму.

А про подругу Акулина и забыла. Между тем, пока она была в бане, пришли две татарки и увели Аксюту в избу для слуг.

Вечером Акулина долго не ложилась, сидела одна в юрте у тлеющего очага и ждала, и волновалась, слыша иногда чьи-то голоса. Но всякий раз это оказывался не он. Вскоре стало совсем темно, время перевалило за полночь, и в Городке все стихло. « Не придет», - подумала она с облегчением и легла. Но тут же послышались шаги, и он вошел. Акулина, притворившись спящей, при свете дотлевающего очага украдкой наблюдала, как Хайдар торопливо раздевается, и ждала, что он сразу же набросится на неё и снасильничает, и это было бы и нехорошо, и обидно, но она приготовилась именно к этому, чтобы терпеливо принять такую неизбежность. Но все случилось по другому.

Хайдар молча лег рядом и стал, не торопясь, осторожно снимать с неё исподнюю рубаху. Она чувствовала, как его руки дрожат от нетерпения и ждала: вот сейчас схватит. Но он, сняв с неё рубаху, опять медлил, ласкал , шептал что-то на ухо, щекотал своим дыханием её шею, нежно гладил спину, бедра. И шаг за шагом все тело молодой, здоровой женщины, соскучившейся по мужской ласке, как бы само по себе, помимо воли самой хозяйки, стало отвечать ему, а он все медлил. Теперь уже Акулина точно знала, что никакое это не насилие, что она, наверно, люба ему, и когда  губы Хайдара коснулись её груди, сама обняла его.

Утомились они лишь под утро, когда светать стало. Он уснул, а она не спала, иногда приподнималась и глядела на него, и думала: « Что с того, что татарин и веры другой… Говорил же сам Епифаний, что Бог у всех людей один. Выходит, и у татар такой же Бог? Тогда почему они не христиане?» Но, запутавшись во всех этих вопросах, она решила, что не её ума это дело: для того есть поп, пущай он и думает.

Вспомнила вдруг и о Курмыше. Бил её, ни за что бил… А этот и пальцем не тронул. И хорошо тут… В очаге огонь горит, и удивительно, как это – горит, а дыма в шатре почти нет. И невольно представилось : насквозь прокопченная изба, едкий угарный смрад, стелющийся по углам, полати, набитые детьми, возня родителей на печке и пьяные приставания Курмыша, раззадоренного этой возней. А утром от угара болит голова, на улице мороз, от двери и земляного пола несет холодом, но надо вставать, идти за дровами, за водой, кормить и поить скотину, для самих готовить еду, и всё дотемна успеть надобно. А зимой день короток, как писк синички. Летом, конечно, вольготнее, но от работы спину не разогнешь, да и тепло проходит быстро: едва соловушка затюлюкал, а уж, глядишь, детишки у него вывелись и дело к Ильину дню, а там и до белых мух недалече. А вот Каму рассказывала, что в местах, откуда она родом, почти всегда тепло, а летом очень жарко и зимой- как тут летом. Приятственно, наверно, когда всегда тепло…

Под эти мысли Акулина незаметно и уснула. Когда же проснулась, то Хайдара рядом уже не было, а у очага стоял низенький столик с едой и сладостями. Тут же появилась Каму с какой-то одеждой в руках. Худощавое морщинистое лицо её было хмуро, сухие губы поджаты, поведение разительно изменилось. Она вдруг поклонилась Акулине и протянула ей одежду:

- Это тебе, госпожа.

- Я? Госпожа? – удивилась Акулина.- Да ты что, Каму?

- Господин сделал тебя своей женой, - ответила Каму. – Поэтому теперь ты моя госпожа.

- Женой? Госпожа? – еще больше удивилась Акулина.

- Это твоя  одежда, - сказала Каму. – Я помогу тебе.

Одежда была татарская: голубые с рисунком просторные шальвары и свободная рубаха, тоже голубая, но без рисунка, а с вышивкой по вороту. Каму не принесла ни обычного для татарок фартука, ни нагрудника, и вся шея и верхняя часть груди остались открытыми как у девушки.

- Тебе голубое хорошо, - сказала Каму. – Надень украшение.

И, оглядев её уже с бусами, несколько раз языком цокнула:

- Яхши! Красивая ты, госпожа.

А между тем Аксюта всю ночь, лежа на полатях рядом с какой-то русской бабой,  плакала от обиды и бессилия что либо изменить. До этой белой ведьмы все хорошо было, и татарин любил её, а как только она появилась… В подружки еще набивалась… Хороша подруга! Дрянь! Дрянь! Ведьма!

А баба, которой откуда-то уже все известно было, успокаивала её:

- Да будя тебе, спи. Пожировала чуток и ладно. Вот ежели бы забрюхатела.. Да тута тоже от голода не помрешь. Девка ты молодая, справная, глядишь, и еще какой татарин огуляет – пондравишься.

 

ГЛАВА 23

На третий день Стеня совсем в себя пришел и поел даже немного, но вскоре опять есть захотел, и Марья, поившая его ухой, сказала довольная:

- Теперь на поправку пойдешь. Сильный ты мужик. 

 Про себя же подумала: « Если допреж того татары не повесят». Потом стала ему культю перевязывать, а Стеня, морщась от боли, поинтересовался:

- Руку-то куда дели?

- Не боись, - усмехнулась Марья, - не собакам отдала. Закопала я твою руку, честь по чести похоронила, и камушек сверху положила.

На следующий день приехали татары, и на телеге повезли Стеню в Городок. Возница, Вешка Косой, которого татары заставили везти Стеню, с интересом глядел на него и даже подложил ему под спину сенца, чтобы удобнее было. А сам, косясь на безрукого, думал: « За атамана был у душегубов… Добра, наверно, видимо-невидимо награбили. Вот бы узнать, где схоронено».

Воины, сопровождавшие телегу, остановили её неподалеку от юрты Бахмета и стали ждать.

К телеге подходили татары, разглядывали Стеню как диковинного зверя, жестами показывали, что, мол, скоро тебе голову отрубят. Русские тоже глядели, но издалека, близко не подходили.

Наконец, последовало разрешение, и два татарина ввели Стеню в юрту. На подушках перед очагом сидел Бахмет и, причмокивая, пил чай. Сбоку стоял низенький столик со сладостями.

- Посадите его, - велел Бахмет нукерам и кивнул слуге. – Что стоишь – налей гостю чая. Видишь, устал человек от трудов праведных.- Пей, гость мой, пей, - сказал Стене с нарочитой ласковостью. – И, усмехнувшись, добавил: - Давно не виделись.

В голове у Стени был туман, все кружилось, он едва сидел. « Чего он от меня хочет? – думал Стеня. – Повесил бы уж сразу..»

- Хотел я тебя повесить, - словно услышав его мысли, сказал Бахмет. – А до того все твои ручки и ножки попилить, чтобы они не разбойничали. Да вижу, у тебя одной руки уже и нету. Заместо меня Всевышний распорядился. Что скажешь, боярин?

Говорить было нечего. Стеня сидел, и от слабости у него в глазах темнело, но он усилием воли прогонял эту темноту и думал с раздражением и горечью: « А татарин-то правду говорит…»

- Молчишь? – спросил Бахмет, явно начиная злиться.- А ведь это ты просил у меня помощи… И я дал тебе воинов. За что же ты потом душил их?! Опять молчишь?

Бахмет приподнялся с подушек, глаза его гневно сверкали, усы топорщились. Слуга, выглянувший было из за занавески, тут же в испуге спрятался – редко он видел своего хозяина таким страшным. « Конец…» - обреченно подумал Стеня. Но Бахмет вдруг обмяк, успокоился и как ни в чем не бывало опять стал пить чай.

- Повесить тебя надо бы, - сказал он уже обычным своим голосом, - да не могу я деда моего сына вешать.

- Какого сына? – насторожившись с удивлением спросил Стеня, подумав, что ослышался или недопонял сказанное по-татарски.

- Сын моего брата и мой сын, - усмехнулся Бахмет.

И поглядев на ошеломленного Стеню, начавшего уже соображать что к чему, добавил, словно копье воткнул:

- И внук твой.

И тут же хлопнул в ладоши. Вошедшему нукеру приказал по-монгольски:

- Этого уруса не трогать. Отправить назад, пусть колдунья лечит. Охрану оставить, но ни в чем ему не препятствовать.

- Внук? Мой? – вконец растерявшись, спросил Стеня, но нукеры уже выводили его из юрты. А Бахмет с презрением отвернулся от него, будто не слышал.

« Значит, теперь у меня внук от татарина, - думал Стеня, сидя в телеге, и удивлялся превратностям своей судьбы. – Значит, теперь породнились мы с беком. Поганый нехристь – родня его!» А сам-то ты давно ли о Спасителе вспомнил? - вдруг как бы  спросил кто-то. И Стеня зубы сжал – горько и стыдно было: татарин то честнее его оказался… Кому он мстил? За что? И мстил ли? А может, просто убивал и грабил, чтобы самому жить? Да ведь так оно, наверно, и было.

 Вешка Косой, понукая лошадку, нехотя тянувшую в гору, удивлялся: «Надо же, не повесили, отпустили. С чего бы это? Мабуть, главному татарину Бахметке много золота пообещал. Иначе с чего же отпущать? Вот бы схорон ихний отыскать…»

Вечером того же дня к Марьиной избе с шумом подкатила крытая повозка в сопровождении конных татар, и из неё почти на ходу спрыгнула молодая нарядная женщина. Это была дочь Стени Фетинья. Отстранив охранников у входа, она вбежала в избу, при этом сбив о притолоку высокий убор с головы, и, не здороваясь с хозяевами, сразу подошла к лавке, на которой лежал Стеня.

- Батюшка, - склонилась над ним, - ты ли это?

- Я, - ответил Стеня, приглядываясь к дочери.

- Седой-то какой весь. Господи…

Опустилась на колени, взяла его руку, прижала к своей щеке, а потом и вся прилагутилась к нему, обняла.  Пахло от неё какими-то душистыми травами и тем особым запахом чистоты и ухоженности, который бывает присущ лишь женщинам, живущим в достатке и благополучии.

- Ты про матушку знаешь? – спросила Фетинья.

- Знаю. А ты?

- Я людей в усадьбу посылала, - сказала Фетинья. – А руку у тебя чего же?..

- Отрезали, как видишь, огонь начался.

- И как же теперь?

- Не знаю, - вздохнул Стеня.

- Давайте, давайте, пошли отседова, - вывела Марья своих детишек и мужа из избы.

А когда вышли, пояснила ворчащему супругу:

- Пущай поговорят, поплачутся – небось дочь с отцом встренулись.

И Фетинья действительно всплакнула немного, вспомнив и матушку, и прежнюю жизнь, и усадьбу боярскую, и праздники, и хороводы девичьи. И хотя недавно все это было, но, казалось, так давно, что будто и не с ними.

Говорили долго, Стеня устал, глаза сами закрываться начали.

- Пора тебе, наверно, дочка, - сказал ей.

- Ладно, спи, - согласилась Фетинья. – Я завтра с утра приеду.

А уже на улице поинтересовалась у Марьи, сколько еще придется лежать её батюшке и в достатке ли еды в доме.

- Да откуда же в июне достаток? – ответила Марья.

- Хорошо, - сказала Фетинья, - я пришлю.

И укатила на своей таратайке, вся такая разнаряженная, молодая, красивая и шустрая. А после неё в избе запах остался, чужой запах, но приятственный.

 

- Ты ведь знал, кто это? Знал? – спрашивал Тайджу у Бахмета.

Он нервно ходил по юрте, три шага вперед, три – назад, а бек сидел, развалившись на подушках, и улыбался.

- Ты бы сел что ли, - сказал он, - а то как-то нехорошо, не по обычаю – хозяин сидит, а гость по юрте бегает.

- А ну тебя, - рукой махнул Тайджу, однако сел, понюхал архи* в чашке и выпил.

- Зачем он тебе? – спросил уже спокойно. – Разбойник, вор… Сколько наших людей передавил.

- А помнишь, как Урча рассказывал? – спросил Бахмет.

- А что он рассказывал?

- Позвал как-то могучий царь зверей тигр к себе в юрту орла. И говорит ему: « Хочу я тебя сделать посланником в дальние страны. А то мои звери ходят по земле, а внизу, кроме травы, ничего не видно. Расскажи мне, что ты видел.» Орел стал рассказывать. Про степь рассказал, про горы, про то, как джейранов ловит. « И это все? – спросил тигр. – Так это и я видел : и степь, и горы, и джейранов». А в это время маленькая пичуга – ласточка над ними летала, мошек ловила. « А ну, поди сюда, - велел ей тигр. – Говори, а ты что видела?» Орел засмеялся: ну, что могла видеть такая невеличка с блоху ростом! Но ласточка стала рассказывать о дальних странах за морями, о которых никто и не слышал, о диковинных зверях и птицах в них, а царь зверей слушал и рот открыл от удивления. « А друзья в тех странах у тебя есть?» – спросил он у ласточки. « Есть, государь».- « Яхши, вот ты и будешь моим посланником», - повелел он. А орла прогнал: « Большой ты и летаешь высоко, а ничего кроме гор и степи не видел».

Тайджу помолчал, потом сказал:

- И все-таки, если бы раньше знал, то сразу и придушил бы.

- Да ведь он тесть твой, - усмехнулся Бахмет.

- Вот за это и придушил бы.

 

ГЛАВА 24

27 июля 1304 года, перед кончиной приняв схиму, умер великий князь Андрей Александрович. Мало кто на Руси помянул покойного добрым словом, ибо только горе и несчастия принесли русичам годы его правления, когда в  борьбе за власть князь Андрей приводил в помощь себе монголо- татарские тумены, грабившие и разорявшие все вокруг. По кончине Андрея служилые бояре  потянулись в Тверь к князю Михаилу Ярославичу, которому теперь по старшинству принадлежал великокняжеский стол. Но прежде чем  « сесть» на этот стол надо было получить на то разрешение – ярлык у великого царя-хана Тохты. И Михаил, собрав богатые дары для самого хана и его ближайших нойонов* и эмиров, отправился в столицу Орды Сарай - Берке. Однако то же самое сделал и московский князь Юрий Данилович, внук Алесандра Невского, считавший, что и он имеет право на великое княжение. Узнав об этом, Михаил приказал перехватить Юрия на Суздальской дороге, но московский князь, предвидя это, поехал через мордовские земли. И к осени того же года оба соперника почти одновременно въехали в Сарай - Берке.

Юрий со свитой приехал на несколько дней позже Михаила.

Стоял август. В родных залесских землях уже начинались туманы и холодные росы по утрам опускались на траву, предвещая скорый уход тепла, а здесь в низовьях Итиля – Волги было еще жарко и душно.

Сарай - Берке располагался на берегу реки на совершенно плоской степной равнине, и земляной вал, окружавший город, был виден издалека. Над ним столбиками торчали башенки минаретов, виднелись купола православных церквей, крыши буддийских храмов, дворцы знати, ханский дворец и множество иных построек.

Юрий глядел с удивлением и завистью. После небольшой уютной Москвы двухсоттысячный город поражал своей величиной и богатством. Еще на подходе к нему один за другим потянулись купеческие караваны, сопровождаемые вооруженными всадниками, повозки с продуктами, пастухи гнали стада блеющих овец, шли просто пешие люди, и чем ближе к городским воротам, тем плотнее становился этот поток. А у самих ворот образовалась даже очередь. Охрана придирчиво разглядывала и опрашивала всех входящих. Бояре, сопровождавшие Юрия, дали денег мордастому начальнику охраны, и тот с присказкой: « Урус эмир, урус эмир», пустил их без очереди. « И тут всех можно купить, - усмехнувшись, подумал Юрий, но тут же вспомнил о Михаиле : - А у него-то казна поболе моей будет…»

На окраинах столицы в простолюдинских кварталах дома были сделаны из глины с соломой, тут же стояли и татарские шатры, а ближе к ханскому дворцу начались каменные здания, принадлежавшие знати, с внутренними  чистенькими двориками, водопроводами и фонтанами. Никаких деревьев и зелени в городе не было. А в летнее время все население жило на другой стороне реки в шатрах, и тысячи их расположились вдоль берега.

Доверенные люди Юрия, посланные заранее, купили у татар несколько шатров для проживания, и вскоре князь со своей свитой подъехал к ним. Это было на берегу неподалеку от причала, с которого доносились брань и крики грузчиков, разгружавших подплывающие барки и лодьи. Место было в русском квартале, но оно Юрию не понравилось, и он укорил боярина, выбравшего его, а тот ответил, что оно указано главным битакчи хана и спорить с ним он не мог.

- А подарки ты ему дал? – спросил Юрий.

- Дал, княже, - ответил боярин, -всё что надо, токмо, видать, тверские более дали.

- А где они-то остановились?

Боярин замялся:

- Пожалуй, к царю чуток ближе будет…

« Успел Михаил, успел, - со злостью думал Юрий.- Обошел. Однако, потягаемся еще!» Юрий Данилович искренне считал, что великокняжеский стол принадлежит именно ему, потому как, если бы жив был отец, то он занял бы его по праву,  а после него – он,  Юрий. Все-таки он внук великого Александра Невского!

На следующий день Юрий попытался расположить к себе женское окружение хана, но оказалось, что и тут тверские уже опередили его. Эмиры, передававшие подарки, с удовольствием брали и серебро, и золото, и меха, однако на все вопросы отвечали уклончиво, и Юрий чувствовал, что проигрывает Михаилу. Но оставалась и надежда, потому как и тверской князь тоже еще не был принят ханом.

Так шли дни за днями. Юрий ездил по городу, знакомился с ханскими приближенными, пытаясь заручиться их дружбой, но каждая такая дружба оплачивалась серебром, а его оставалось все меньше и меньше.

Иногда на улицах москвичи встречались и с тверичами и с презрением плевали вслед друг другу. Но в огромном многоязычном городе, где смешались десятки, если не сотни, народов и верований всего подлунного мира, никому и дела не было до их княжеских распрей. Они были обычными данниками среди данников великого хана, и далеко не все татары и монголы знали об их существовании.

Город подавлял своей величиной и значимостью. Под перезвон колокольчиков на шеях верблюдов, под рев ишаков и ржанье лошадей бесконечной вереницей одни купеческие караваны входили в него, другие же тем временем выходили, направляясь в дальние страны. На шумных базарах продавалось все, что выращивалось и производилось на бескрайних земных пространствах от Индии и Китая на востоке до земель франков  на западе, от знойных пустынь Аравии, Египта и черной Африки на юге до ледяных морей на севере. Пять раз в сутки верные слуги Аллаха с  минаретов протяжно возглашали хвалу Всевышнему, в православных храмах звонили колокола, созывая христиан на службы и молебны, последователи древнего монгольского божества Тенгри – Голубое Небо с благоговением взирали на шамана, совершающего обрядовый танец,  иудеи молились в невзрачных с виду синагогах; и еще десятки самых разных религий, начиная с христианской секты несториан и кончая закоренелыми язычниками, исповедовалось в этом вселенском городе, но ни одна из религий не мешала другой и никто не призывал жечь и вешать иноверцев.

Как-то московиты заехали на базар, купили фиников, дынь и других сладостей, а уже на выезде увидели караван с невольниками. Человек двадцать, одни мужики, с колодками на шеях стояли под присмотром стражников и ждали, пока владелец живого товара договаривался с хозяином караван – сарая о ночлеге. А возле невольников уже ходили два иудея -перекупщика, осматривая полон. Караван направлялся в Кафу, где была основная торговля людьми, но невольников продавали и в самом Сарае.

Юрий медленно ехал, разглядывая полон. По виду булгары и русичи. Все усталые, понурые, стоят, не обращая внимания  на окружающих, занятые своими скорбными думами. Но самый крайний, небольшого роста мужичок, вдруг обратился к Юрию по-русски:

- Княже!

- Ты знаешь меня? – остановил коня Юрий.

- Знаю, княже, видел в Москов – городе. Купи меня, княже, купи – верным слугой тебе буду.

- Мужичок с ноготок, - засмеялись в свите Юрия.- Сопля с носа упадет – сломит!

- Напрасно смеешься, боярин, - ответил мужик. – Давай руку- потягаемся. 

- Смерду – руку! – презрительно усмехнулся боярин.

Все стояли, ожидая слово князя.

- Дай ему руку, - кивнул Юрий своему слуге Алексе.

Алекса слез с коня и, не торопясь, вразвалочку, большой как медведь, подошел к мужику. Тот рядом с ним выглядел почти карликом. Алекса, ухмыльнувшись, протянул мужику руку. Тот взял её и потянул, но Алекса стоял  и улыбался снисходительно, и даже обернулся к князю как бы похваляясь. И чтобы окончательно убедить всех в никчемности этого мужичка, взял и с силой дернул его за руку. И вдруг совершенно непонятным образом сам оказался на земле, а мужик, потянув за собой всю цепь одной веревкой связанных пленников, уже сидел на нем и держал его заломленную руку.

- Пусти, - прохрипел Алекса. – Сломишь…

- Ну и ну! – удивились все.

«Такой человечек и пригодиться может», - подумал Юрий.

- Пусти его, - приказал он мужику.

Тот отпустил Алексу.

- Как зовут? – спросил Юрий.

- Жилка, - ответил мужик.

Харя самая что ни на есть простецкая: русая бородка с усами и волос на голове в рыжинцу отдает, но серые глаза как у хорька быстрые, настырные – туда –сюда бегают. « Тать, наверно»,- подумал Юрий.

- Небось ходил грабил? – спросил у Жилки.

- Упаси Бог, княже, разбойничать – грех великий. Приходилось иной раз брать чего-нибудь, но без убивства.

- А как же такой шустрый в полон попал?

- Сонного повязали, княже, браги маленько перекушали.

Юрию мужичок приглянулся. Тут появился владелец полона – благообразный татарин в годах, и после шумного торга Жилка был куплен.

Прошел месяц, другой минул, прохладный ветерок с севера все чаще стал наведываться на широкие просторы Итиля, и начали таять юрты на той стороне, жители их перебирались в городские дома на зимовку. И вскоре приглашение последовало. Юрий обрадовался: он шел наперед Михаила.

Перед посещением Тохты все сходили к сарайскому епископу Измаилу в собор, стоявший прямо перед ханским дворцом и помолились об успехе дела.

Юрий пожертвовал деньги на обустройство храма, а на следующий день в назначенный час он со свитой въехал на дворцовую площадь. Здесь охрана заставила всех спешиться, снять оружие  и ждать. А Юрия с двумя боярами, вместо слуг несущих подарки лично хану, чиновник повел во дворец. Широкие ступени мраморной лестницы были так отшлифованы и вычищены, что поднимающиеся по ним люди отражались в них как в зеркале. Стены дворца были украшены цветной мозаикой, а у входа стояли огромного роста стражники по виду весьма похожие на русичей. Юрий с интересом посмотрел на них, ожидая какого-либо движения в ответ, но глаза великанов, не моргая, равнодушно глядели куда-то мимо, будто и не видели никого. Вышел другой чиновник   и после некоторого ожидания повел московитов дальше. По обе стороны стояли такие же рослые стражники, пол был устлан дорогими персидскими коврами, дорожка из которых вела в тронный зал. А сам зал оказался так велик, что Юрий не сразу в конце его разглядел большой черный трон, а на нем маленького невзрачного человека в шелковом халате. Это и был царь Тохта. К трону  вели три ступеньки, тоже все в коврах, на которых сидели монголы, видно, ближайшие советники хана.

Бояр с подарками остановили, а Юрий, неуверенно ступая по мягкому ковру, пошел к трону. Он вдруг будто кожей ощутил свою малость и незначительность в этом подавляющем своей величиной зале перед лицом тщедушного человечка на странном черном троне, от которого зависела и его судьба, и судьба его княжества. Юрий ожидал увидеть человека в годах, но Тохта был вовсе не стар : из узких, будто прищуренных, глазниц живо блестели черные глаза, с интересом разглядывая пришедшего, легкая снисходительная улыбка на розовых губах, реденькая бородка с усами, лицо кругловатое.

- Князь московский! – представил чиновник Юрия.

Приблизившись к первой ступеньке у трона, Юрий опустился на колено, склонившись в глубоком, до касания лбом ковра, поклоне.

- Чего хочет князь? – стал переводить толмач слова Тохты с монгольского.

- Дозволь, великий царь, - поднял голову Юрий, - мне, маленькому человеку, кормящемуся твоей милостью, поднести тебе скромные подарки.

Тохта благосклонно кивнул. Два боярина с тюками мехов, торопливо подойдя, дернули за веревочки, тюки развалились в стороны, и великолепно выделанные меха словно живые зверьки рассыпались по цветастому ковру. Среди них была и шкура огромного белого медведя, которая своей необычной величиной заинтересовала хана, и по его повелению слуги разложили её перед троном.

- Хорошо, - кивнул хан.- Чего же ты хочешь?

- Великий государь, - начал Юрий, - пусть Всевышний всегда будет благосклонен к тебе и делам твоим, пусть дарует тебе доброе здоровье и силы для свершения задуманного тобой, пусть…

Движением пальчика из под шелкового халата Тохта остановил его:

- Говори.

- Я прошу, государь, милости, - сказал Юрий.

- О какой милости ты просишь?

- По смерти Андрея Александровича, князя улуса твоего, великий государь, улус тот должен был отойти к батюшке моему Даниилу Александровичу по старшинству, как и по закону положено. Однако, батюшка мой к горю нашему почил, а я вот старший сын его…

- И что же, ты теперь улус урусский хочешь? – спросил Тохта.

Юрий молча поклонился, опять лбом упершись в ковер. По голосу хана почувствовал, что навряд ли получит чего.

- А кто тебе будет князь Михаил? – спросил Тохта.

- Дядя, великий государь, - замявшись, ответил Юрий.

- Но разве головастик рождается наперед лягушки? – спросил Тохта и пальчиком небольшой руки своей опять сделал знак, говоривший о том, что прием окончен.

Не солоно хлебавши Юрий со свитой вернулся в свой стан. Скрипя зубами, вспоминал, как этот узкоглазый монгол сравнил его с головастиком. И все слышали!.. Была бы воля – удавил, но что поделаешь… « Господь терпел и нам велел», - думал Юрий, успокаивая себя.

К вечеру приехали послы от брата Ивана и тоже привезли не совсем добрые вести. Оказалось, тверские с  Акинфом ходили на Переяславль, но Родион Несторович не только отбился, а и убил Акинфа.  Посол сказывал: голову Акинфову на копье Ивану показали. А брата Бориса тверские в Костроме взяли…  Еще послы рассказали, что в Нижнем Новегороде чернь поднялась, и много бояр побили, усадьбы сожгли и пограбили, а в Костроме бояре промеж себя драку учинили. Ну, эти полают и разойдутся, а вот черни никак не позволительно на бояр руку подымать.

С утра следующего дня Юрий стал собираться в обратную дорогу, но, оказалось, напрасно торопился: лишь через три недели Тохта разрешил ему вернуться в свою отчину.

 

ГЛАВА 25

Руфия рожала в юрте, поставленной на берегу речки Бабенки. Схватки начались к вечеру, повитуха неотлучно находилась при роженице, и тут же, рядом, в соседней юрте, расположилась и мать Руфии Ямалу. Приехал и Хайдар, чтобы увидеть сына. Ждал именно сына, уверен был, что родится батыр. Хотя в последнее время ожидание не то, чтобы слабее стало, но как бы отступило в угаре бессонных ночей с Акулиной. Он никак не мог насытиться ею, и она стала отвечать ему, а Хайдар, чувствуя это, ярился еще более, и сам будто растворялся в этой женщине. Он уже не мог без неё.

 Юрту Акулины Хайдар оставил в Городке, а Руфию специально отправил на Бабенку, куда уже выехали и Мамут, и Бахмет с женами, и большинство знатных ширин. И теперь он мог беспрепятственно, не опасаясь дотошных взглядов матери Руфии, которая в последнее время явно следила за ним, в любое время приходить к Акулине.

Небольшая походная юрта Хайдара стояла рядом с юртой Руфии. Он лежал на кошме и через отдернутый полог глядел на костер, горевший чуть в отдалении. Вечер был тихий и теплый. И время было уже позднее, но вокруг костра сидела ребятня во главе с аталыком* и его подопечным – сыном Бахмета Беклемишем. Ребята лет восьми- десяти жарили на огне нанизанную на палочки только что пойманную в Бабенке мелкую рыбешку и с удовольствием ели её. И маленький Беклемиш ел вместе со всеми и никак не желал уходить, хотя ему пора было ложиться спать, и служанка, и сама Амаджи уже несколько раз выходили из шатра звать его. Но маленький бек был упрям, и его увели лишь после того, как всех ребят разогнали, а костер потушили.

Хайдар лежал, расслабившись, отдыхал, думал, ждал. Из юрты Руфии доносились голоса, но стонов слышно не было. «Вообще-то она сильная женщина…» - с уважением думал Хайдар, ощущая, однако, некоторое нетерпение. Поскорей бы уж родила, узнать – кто, и… К ней потом… Какие у неё шелковистые волосы… И говорит ему иногда что-то, а он не понимает. Надо обязательно обучиться немного по-русски… Под эти мысли Хайдар начал и подремывать, как вдруг услышал голос служанки:

- Господин! Господин!

- Ну! Говори! – выскочил он из шатра.

- Родилась, - сказала служанка.

- Кто?!

- Девочка, - виновато улыбаясь, ответила служанка.

- Верно ли, что девочка? – в растерянности спросил он.

- Вернее не бывает, господин…

Шайтан!.. – сквозь зубы выругался Хайдар.

Он так ждал сына, ведь даже и сомнений не было, и вот опять девка…Чем он прогневил Аллаха?

В юрте Руфии было светло как днем и от горящего очага и от свечей, взятых у попа Епифания.

- Гляди, ата, - показала Хайдару ребенка Ямалу.

Ему дали подержать младенца, а потом положили к матери.

- Видишь, опять девочка, - виновато сказала Руфия наклонившемуся к ней мужу.

Тот погладил жену, успокаивая.

- Я тебе еще десять батыров рожу, - шепнула Руфия.

Но в голосе её был надрыв, и Хайдару стало жаль её.

- Конечно, родишь, - сказал он.

Пришел Мамут поглядеть внучку, потом Бахмет с женами, в юрту набилось полно народа, но Ямалу вскоре выпроводила всех, а Руфия уснула.

Хайдар тоже ушел к себе и лег, решив, что сегодня нехорошо идти к ней, что надобно переждать денек-другой. И уснул уже было, но перед самой зарей вдруг проснулся – будто шилом кто кольнул; крадучись, вышел из юрты и, отведя коня подальше, чтобы не слышно было топота, вскочил на него и пустил галопом.

А мать Руфии не спала – слышала. И когда рассвело и все начали подниматься, она на всякий случай – а вдруг ошиблась- заглянула в юрту Хайдара. Но там, конечно, никого не было.

- Я говорила тебе, - сказала Ямалу проснувшейся дочери, -у неё он опять.

Руфия кормила девочку и промолчала. Да и говорить было нечего.

- Чего молчишь?  - настаивала мать. – Гляди, от него одни глаза да нос остались. Хочешь быть последней женой, ей шурпу варить?

- Да что же я могу сделать? – взмолилась Руфия и заплакала.

- Сделать можно все, - сказала Ямалу.

Но, подумав, что от такого разговора у дочери и молоко пропасть может, не стала больше ничего говорить. Обняла Руфию, успокоила.

А у Бахмета опять с утра болела шея, и он едва ворочал головой. Позвал Амаджи и велел растирать. И лежал, покряхтывая, нюхал вонючую мазь урусской знахарки. Думал, жалел Хайдара: « Опять ему Аллах сына не дал». Вспомнил своего сына и усмехнулся с гордой снисходительностью – плохо дятел старался! И засмеялся.

- Ты чего? – спросила Амаджи. – Больно?

- Нет, хорошо, - сказал Бахмет, сзади рукой достав бедро верхом сидящей на нем супруги.- Давай, чеши, чеши, не останавливайся.

 

ГЛАВА 26

Вешка, Ноздря и Клык сидели в тенечке под березой и полдничали. И ругали татар и Бахметку. Наступила самая страдная пора – время первого укоса, а паршивый бек захватил все пожни, русичам же остались одни неудобья. Вот и приходилось косить на лесных полянах, по болотцам, край озерков, а огромные заливные луга стояли еще нетронутые. Трава по пояс, зеленая, сочная. И не моги тронуть.

- И пошто Бахметка ждет? – рассуждал Вешка. – Сгорит всё на хрен. Вона какое пекло началось.

И действительно, солнышко шпарило так, что ежели босым встать на песок – не устоишь, пятки подгорят. И само небо от жары будто потускнело, но ни тучки путевой, ни ветерка, только где-то высоко – высоко, куда и ни одна птица не залетает, висели без движения какие-то ниточки странных облачков, похожих на выщипанные гусиные  перышки.

- Теперича вёдро надолго, - сказал рассудительный Ноздря.

- Это да, - согласился Клык, - погреемся.

Из-за отсутствия зубов он кусал хлеб своим единственным зубом и деснами, им же ел и мясо, когда оно было, и всё остальное, и, конечно, не мог как следует пережевать пищу, но если иные иногда маялись брюхом, то Клык вообще не знал, что это такое. « Брюхо у тебя, братец, - говорили ему мужики, - как татарский казан: какую дрянь туда ни кинь – всё сварится».

- Пошли окупнемся, - предложил Вешка. – Пекло переждем маненько.

И они, пройдя по лесу, спустились вниз к старице. С этой стороны весь берег зарос кустами шиповника, ивняком, ольхой, а на другой – зеленой стеной стояло разнотравье.

- Эх, косануть бы, - мечтательно сказал Вешка, стоя по грудь в воде и вращая головой. -Хороша травка!

- Два маха и полстога, - согласился Ноздря. – А ты пошто как цыплок головой вертишь?

- Да вот с зимы еще выя болеть стала, а покрутишь – щелкает в ней, будто короед сидит.

- Простыл, видно. Пройдет, - успокоил его Ноздря. – А травка-то хороша!

- А чё, ежели косануть? – предложил Клык. – Никого нету… А ночью краешком озерка и вывезти на какую-нибудь полянку. При такой жаре за день провянет.

- А давай! – согласился Ноздря.

Наученный горьким опытом Вешка засомневался, но уж больно хороша трава была на другой стороне. И бродом перейдя старицу по самому узкому месту, где она соединялась с Окой, они, оглядевшись, перекрестились и взялись за косы. Сочная трава срезалась легко и скошенная ложилась увесистыми валками, которые едва не наполовину были из цветов и зреющих ягод луговой клубники. Шли не друг за другом, как обычно, а по краю старицы и в разные стороны, страясь брать за кустиками, чтобы не так заметно было.

А сверху солнышко припекало, порты после брода враз высохли, но в них уже другая влага, от пота образовалась, и совсем невмоготу стало.

- Будя, мужики, - сказал Ноздря. – Хорошего поманеньку.

- Щас я, - откликнулся Вешка. – Чуток еще…

Ноздря с Клыком пошли бродом, а Вешка докашивал вдоль берега. Они уже добрались до самого глубокого места, где Ноздре было по грудь, а Клыку и вовсе по шейку, и тут вдруг раздался гортанный клич, и на том берегу показались всадники.

- Татары! – обомлел Клык.

- Уходи! – закричал Ноздря Вешке. – Татары!

Тот услыхал и бросился к броду, но было уже поздно. Татары подскакали и окружили. А Ноздря с Клыком схоронились в осоке, замерли – одни лбы с глазами из воды торчат. И видно, как Вешка с косой стоит, а вокруг него конные татары вьются и плетьми по спине и бокам щелкают. А потом аркан накинули и поволокли.

-Пропал мужик, - вздохнул Ноздря. – Эх, мать честная!..

- Говорили же ему, что будя, - сказал Клык.- Теперича Бахметка его повесит…

- Не каркай! – зло оборвал его Ноздря

Так жалко было друга… И черт дернул их косить эту пожню…

Смурные, они побрели к берегу.

Вешка сначала волочился по траве, уцепившись за ремень аркана, потом все-таки изловчился, поднялся и побежал за лошадью, но вскоре выбился из сил и снова упал. Но татарин, лошадь которого тащила его, приостановился, дал ему возможность встать и поехал шагом. Десятник Курпай хорошо помнил приказ бека, запрещавший самовольное убийство русов.

В деревне, когда вернулись, Ноздря придержал Клыка, сказал хмуро:

- Молчи, ладно?

- Ладно, - кивнул Клык.

- Мабуть, обойдется как-нибудь, - пояснил Ноздря.

А сам не верил. Теперича или засекут, или повесят. И пошел домой, думая, сказать Вешкиной супруге или подождать, как все обернется. Решил подождать. А к вечеру на улице увидел Феклу – веселая вроде и нискоко не кручинится. Подошел к ней, спросил осторожно:

- А Вешка-то дома что ли?

- А где ж ему быть? – фыркнула Фекла. – Нажрался как свинья – дрыхнет.

- И эта… ничего?..- с удивлением спросил Ноздря.

- А чего – чего? – окрысилась на него Фекла. – Небось вместе жрали!

И пошла от него. А Ноздря в совершеннейшом удивлении проводил её взглядом и плечами пожал – неужли отпустили?

 На следующий день все выяснилось. Проспавшись и похмелившись, Вешка гоголем  ходил по деревне и рассказывал всем, как сам Бахмет его брагой угощал.

- Это за что же такое? – не верили мужики.

- За выю, - отвечал Вешка

- За какую такую выю?

- А вот как приволокли меня, - рассказывал Вешка, - перед Бахметкой кинули, ну, думаю, все: жисть кончилась. Бахметка злой сидит, как таракан усищами шевелит. Зачем, спрашивает, мою пожню косил? Я молчу. А чё говорить? А слуга его мне по спине как сапогом двинет. Ты, говорит, перед беком лбом должен в землю упираться. У меня же от волочения выя совсем перестала ворочаться. Рад бы, говорю, да выя не шевелится. А этот меня опять сапогом. Токо тут Бахметка приструнил его. А чё, говорит, у тебя с выей? Болит, говорю, и щелкает в ней. Бахметка на меня глаза выпучил. А ну, говорит, пощелкай. Я через силу головой поворочал, а у затылка щелк-щелк, чуток слыхать даже. Гляжу, Бахметка на подушки откинулся да как заклекочет, закатился даже от смеха, будто умом тронулся. Токо отсмеялся он и спрашивает, а чем, мол, лечишься? Мазью, говорю, жёнка натирает, а ежели шибко приспичит, то лучшее всего бражки принять. Яхши, Бахметка говорит, и слуге свому приказует: мол, налей ему браги, скоко душа его примет и пусти на волю.

- Ну и что? – не верили мужики. – Неужли налил?

- Налил, - важно ответил Вешка.

- И выпил?

- А то! Весь кувшинчик употребил.

 

ГЛАВА 27

В избу к Марье татары навезли всякой еды, а Фетинья каждый день приезжала навещать отца. Стеня выздоравливал, вставать стал, на завалинке уже сидел. Иногда к нему и Марьин муж подсаживался, а то и поп Епифаний приходил, и тогда они втроем долго разговаривали. Марья один раз послушала – говорят вроде о божественном, а чего говорят – непонятно. «Головастые», - с уважением думала она ко всем троим, а к своему мужу в особенности: с такими людьми и на равных. А более того радовало, что столько съестных припасов вдруг образовалось. И хотя Стеню уже можно было отпустить, Марья тянула: авось, еще чего-нибудь приволокут.

- Ты покажи мне, где руку-то схоронила, - однажды подошел к ней Стеня.

Марья повела его через овраг за кладбище и показала маленький холмик с камешком на нем.

- Вот тут твоя рука.

И ушла. А два татарина, приставленные к нему, издали следят, но близко не подъезжают.

Стеня сел возле холмика, погладил его и вспомнил, как недавно с попом о смерти говорил. И подумал: « А где вот теперь моя рука? И ежели я помру, то на том свете что ж без руки буду? Или душе никаких рук и не надобно?» Чудно все это. Вот лежит сейчас в этой ямке часть его плоти и небось гниет уже, а рука болит, ночью пальцы так ломит, что невмоготу, а ведь не только пальцев, а и самой руки по локоть нету. Чудно!

Чувствовал Стеня, что он после болезни каким-то другим стал. Прежде в боярстве о Боге почти и не думал. Ходил в церковь, причащался, крестом себя осенял, молитвы читал, но делал все это потому, что так положено было. А вот недавно, когда Епифаний его в храм позвал, как только внутрь вошел, то сердце и ёкнуло, а перед образом Богородицы слезы на глазах выступили, и такая радость в душе появилась, будто с чужбины домой вернулся.

- Батюшка, и как же ты теперича? – спрашивала его Фетинья.

А он и сам не знал. Да ведь и подневольный: как бек скажет, так татары и сделают… Фетинья опять людей в усадьбу посылала, а те, вернувшись, рассказали, что никакой усадьбы и не нашли вовсе, одни разоры и пепелища, и волков развелось – жуть, прямо по дорогам, как собаки, безбоязненно ходят. Князь рязанский Константин Романыч до сих пор в полоне у Юрия московского сидит. Один раз Стеня видел этого Юрия, тот еще совсем молокососом был. Рыжий… Верно говорят, что Бог шельму метит. Надо было, наверно, еще до Переяславля Залесского руки московитам укоротить. А после того, как покойный Иван Дмитриевич им Переяславль отказал сила их втрое выросла, потому и Коломну отхряпали.

« Господи, Господи, - думал Стеня, - бедная Рязань, и кто тебя только ни грабил, кто ни жег, ни насиловал – все дороги из Орды через рязанщину идут, и каждый тумен, даже и союзнический, на земле твоей свой поганый след норовит оставить. Да и московиты не намного лучше. А потому как свои вроде, то получается, что и хуже в стократ».

После болезни Стеня начал понимать всё по - другому. Если прежде всякие тяжбы и ссоры княжеские и боярские воспринимались им как неизбежность, то теперь он все это стал называть гнусом человечьим. А когда вспоминал собственное душегубство, то сердце сжималось, и не понимал теперь, зачем он это делал, ради чего?

Намедни поп Епифаний всё допытывался, мол, не видел ли чего там, где жизнь заканчивается. Любопытный поп… Но Стеня не стал ему много рассказывать, ибо при одном воспоминании об этом жутко делалось. Никакого ада он не видел, и никто никого на сковородке не жарил, и боли совсем не было, но к душе его будто привязали веревку и тянули так, что никакая боль не может сравниться с той томительной, тошной тяжестью, которая охватила его. И он чуял, что вот потянут сейчас чуть посильней и совсем вытянут его из себя, и провалится он в ничто, исчезнет навсегда. И эта мысль о вечном небытии была страшнее самой смерти.

Вчера взял он у Епифания Евангелие и посмотрел, что о душе там написано. И не нашел нигде, чтобы сказано было, что душа человеческая вечна. Наоборот, везде Господь говорит: « Спасите души ваши…» Значит, душу-то надо спасать. И сколько же теперь ему молиться, чтобы грехи свои великие замолить… Да и замолишь ли душегубство?

На следующий день приехали три татарина, посадили Стеню на коня и отвезли к юрте Бахмета. Она вместе с такими же юртами стояла в перелеске на высоком берегу Бабенки. А на другой стороне речки был обширный луг, на котором паслись коровы вперемешку с овцами.

Бахмет сидел под березкой в тенечке и с интересом наблюдал, как борется его сын Беклемиш со своим русским молочным братом Микитой.

- Давай, давай! – подначивал он сына.- Вали его, вали!

Тут же сидел аталык Беклемиша, а возле борющихся стоял третий мальчик – сын Тайджу Арслан.

Воины помогли Стене слезть с коня, и он встал в ожидании, а бек, увлеченный борьбой, не обращал на него внимания.

Русский Микита, крепенький, плотный мальчик, был, вероятно, не слабее своего противника, но двигался слишком медленно и вскоре напористый, гибкий, как вьюнок, Беклемиш положил его на лопатки.

- Молодец! – похвалил сына Бахмет.

И повернулся к Стене:

- А? Каков батыр!

Встал и пошел в юрту, движением руки указав Стене следовать за собой. А в юрте посадил его напротив.

- Плохо без руки-то? – спросил , кивнув на полупустой рукав стениной рубахи.

- Плохо, бек, - согласился Стеня.

- Да, - усмехнулся Бахмет, - без руки разбойничать несподручно.

И посмотрел на Стеню – как он? А Стеня промолчал, думал: « Зачем позвал? Поиздеваться чтобы? Но не похоже: татарин этот не дурак. Если в живых оставил, значит, нужен зачем-то».

- А где твой курень, юрт или как там у вас? – спросил Бахмет.

- От моего куреня и головешек уже не осталось, - ответил Стеня. – А стояло моё поместье у реки Пара. Там теперь тоже, вроде, люди из вашего рода.

- Пара? Дзе, дзе,* - по-монгольски подтвердил Бахмет. – Там – наши.

И замолчал, и Стеня молчал ожидая. А Бахмет неспешно прихлебывал  чай из аяка и исподлобья поглядывал на Стеню. Потом отставил чашку и спросил :

- Служить мне будешь?

Стеня ждал чего-нибудь подобного, но все-таки растерялся: служить татарину?! И ответил уклончиво:

- Да, на что я теперь годен…

- А мне твоя рука не нужна, - усмехнулся Бахмет, - рук у меня много, но сколько их ни складывай, голова из того никак не получается.

- Против своих я не пойду, - сказал Стеня.

- И предатель мне ни к чему, - ответил бек. – Будешь моим карачи.* Согласен?

 Советником? – переспросил Стеня. – И по каким же делам?

- Вот и хорошо, что согласен, - улыбнулся Бахмет. – На днях я хочу сходить в Муром город. Знаешь ли ты муромского князя?

- Князь там совсем малый, - ответил Стеня, - а отца я его знавал и кое-кого из бояр тамошних видел.

- Яхши, - сказал бек.

А Стеня, выходя из юрты, подумал: « Убегу при первой же возможности». Но тут же вспомнил и о дочери. А куда бежать? И зачем? И так и уехал с этим вопросом.

Через несколько дней Ямалу все-таки продолжила разговор с дочерью. Спросила как бы между прочим:

- Он приходит к тебе?

Обе сидели в юрте у Руфии. Новорожденная девочка после кормления спала, а старшую дочку отправили гулять со служанкой.

- Но ведь нельзя еще, - возразила Руфия.

- Я не о том, - усмехнулась Ямалу.

- Иногда приходит…

- А к ней каждую ночь бегает.

-  Ну зачем ты об этом? Он – мужчина, на то его воля.

- Э, нет, - встала Ямалу, - на то воля женщины, а не мужчины.

Она подошла к Руфии, села рядом, сказала тихо:

- Каму говорит, что у уруски в эту луну крови не было. Поняла? А если она мальчика родит?

Руфия испуганно посмотрела на мать:

- Но что же делать?

Ямалу сказало загадочно:

- Даст Аллах, все будет хорошо у тебя.

Руфия посмотрела на неё, и по глазам поняла, что мать нехорошее что-то замыслила, хотела остановить её, но вспомнила собственные мысли: ведь сколько раз желала, чтобы провалилась, сдохла эта белая уруска, чтобы исчезла навсегда. И Аллаха просила об этом… Грех? Но она ведь чужая, чужая, неверная! Чушка грязная! И пусть будет как будет. И ничего не сказала матери, хотя поняла, о чем речь идет.

 

ГЛАВА 28

В Муром пошли уже в июле. Бахмет взял с собой и Беклемиша. Шли двумя сотнями, одной из которых командовал Алей, а второй – Субату. Мамут остался в Городке, и общее командование было поручено Хайдару.

Впереди, как обычно, ехал разведывательный отряд, и время от времени Хайдару докладывали обстановку на дороге. Но все было тихо. Ежели и имелись в округе какие лихие люди, то они сидели тихо, не высовывались. Иногда попадались небольшие деревеньки в две-три полуземлянки, большей частью брошенные, а из тех, где жили, люди при виде бахметова воинства разбегались, бросая добро: татар боялись до жути. Но Бахмет строго-настрого запретил заниматься грабежами, и воины проходили мимо изб, даже не заходя в них.

До Мурома было дня два хорошего конного хода, но ехали не торопясь. Погода стояла теплая, сухая. Маленький Беклемиш, вооруженный саблей, луком и колчаном со стрелами, гордо восседал на своей кобылке, и хотя большой лук размерами превышал своего владельца, мальчика это нисколько не смущало – главное, что все оружие было настоящее, боевое. По обе стороны ехали рослые нукеры, чуть сзади аталык, а за ним Бахмет со Стеней.

Они разговаривали между собой, а Беклемиш, иногда придерживая коня, равнялся с ними и слушал, о чем говорят. Этот белобородый урус сразу заинтересовал его. Без руки и весь белый – настоящий Акурус. И все воины уже зовут его Акурусом. Давеча Беклемиш спросил у Хайдара, куда урус руку дел, а тот ответил, что съел, наверно. И засмеялся. Большой брат, а глупый: зачем людям свои руки есть, когда разной еды всегда так много, что кушать её не хочется, а аталык заставляет.

- Эта дорога идет от Рязани, - объяснял Стеня Бахмету, -  через Муром можно пройти во Владимир, а ежели повернуть  от Владимира к Волге, то выйдешь к Городцу и далее до булгарских земель. А вниз по Оке будет Нижний Новегород, и от него по Итилю до самого Сарая путь лежит.

- А тут чьи земли?- спросил Бахмет.

- Теперь – твои вроде…- посмотрел на бека Стеня.

- А были чьи? – усмехнулся Бахмет.

- Были муромские, а до того давным-давно, старики говорят, вроде и ничьи были. Мордва жила, мурома и всякие дикие народцы по мшарам и болотам ходили. Ныне один из оных месчерой зовется, говором на мордву похожи, но кто и откуда – один Господь ведает.

После полудня первого дня вышли к речке Унже, и, пройдя немного вверх по течению, остановились на берегу. Место было сухое, песчаное, и Бахмет велел располагаться на ночлег.

Поставили походные юрты, запылали костры, запахло едой. Солнце еще висело над самыми вершинами деревьев, краешком  задевая за них, было тепло, но уже не так жарко. Наступила самая благодатная пора, когда последние весенние холода давно забыты, а до первых осенних, кажется, еще так далеко, что самое время безбоязненно понежиться, насладиться  ласковым дыханием скупого лета. Зябко жить человеку в бескрайних русских просторах, мало тепла достается ему, и потому нигде более оно не воспринимается с такой благодарностью.

Бахмет спал один в походном шатре, а рядом в другом – Беклемиш с аталыком. Большинство же воинов ночевало на улице.

Стене было предложено место в шатре нукеров, но он лег у костра. Наломал елового лапника и соорудил себе колючую, но зато мягкую постель. Беклемиш с интересом наблюдал за ним, подходить - не подходил, но видно было, что его очень занимает этот русский. Такой бородатый, большой, белый и главное – куда он свою руку девал? А вдруг Хайдар не врет, и урусы сами себя едят…

Стеня долго не спал, лежал с открытыми глазами, глядел в звездное небо и думал, думал. Зачем он здесь? Как так случилось, что он теперь служит татарам? Сам, по доброй воле служит… Давеча, поглядев на маленького бека, вспомнил и двух своих сыновей. Один совсем еще грудничком помер, а второй, пожалуй,  с этого татарчука уже был. Не везло ему с сыновьями, да и вообще с детьми: шесть раз жена рожала, а лишь одна Фетинья до невест дожила. По сути кроме неё у него больше никого и нету. И где-то теперь молоденькая мещерячка? Может, убили татары? Хотя зачем убивать – взял какой-нибудь. Надо при случае узнать…

Уже заснул, когда его вдруг в бок что-то ткнуло. Стеня подумал – сучок от лапника и отодвинулся, но опять ткнуло и позвали негромко:

- Эй ты…

Стеня открыл глаза – над ним стоял маленький бек с палкой в руке. Взошла луна, и видно было хорошо. Стеня сел, сказал строго:

- Ты пошто не спишь?

Мальчик присел перед ним на корточки:

- Скажи, Акурус, а куда ты руку дел?

- Руку? – не сразу понял Стеня. – Руку мне отрезали. – И объяснил: - Заболела и отрезали.

- И ты её съел?

Беклемиш испытующе заглянул ему в глаза.

- Съел? – удивился Стеня. – Зачем съел? Кто тебе сказал?

- Хайдар сказал.

Стеня засмеялся:

- Ну, это он нарочно.

- Я так и думал, - сказал Беклемиш. – Командир, а глупый.

- Нельзя так о старшем брате говорить.

- Можно, - отрезал мальчик. – Подвинься, я с тобой лягу.

- А как же аталык?

- Он дрыхнет.

Стеня подвинулся, и Беклемиш лег рядом. Лежал, посапывал, а потом заставил Стеню рассказывать всякие истории, и чтобы обязательно были страшными. И Стеня стал рассказывать ему сказки, которые слышал от своей няньки и матушки. И сам вспомнил те годы, когда был таким же, и почувствовал даже некую теплоту к этому татарчуку, лежащему рядом с ним. Беклемиш под звук его голоса вскоре заснул. И снился ему Змей Горыныч и прекрасная княжна, которую надо было защищать, и он дрался с какими-то чудищами и всех побеждал. Следом уснул и Стеня.

Под самое утро, когда уже совсем светло сделалось, из своего шатра, покряхтывая – опять шея болела – вылез Бахмет и, отойдя к березке, долго стоял – нужду справлял. А когда возвращался, увидел вдруг спящего Стеню и Беклемиша с ним. Нахмурился – что это такое?! Где аталык? Подошел, хотел ногой пнуть Стеню, но передумал: уж очень сладко спал его сын, заботливо укрытый куском войлока. И видно, что это Акурус его накрыл, потому как на самого себя войлока ему не хватило.

- Давно он к нему пришел? – спросил Бахмет у нукера.

- С вечера, господин.

- А ты почему его в шатер не вернул?

- Прости, бек, но он не слушается.

- А аталык, аталык где?

Заглянул в шатер сына – аталык спал с открытым ртом и храпел. Бахмет усмехнулся, подумал: « Старый уже… Ему сейчас хоть игривую кыз рядом положи и то не проснется». И эта мысль доставила ему удовольствие, потому что он-то тут же проснется! Не затупилась еще сабля в ножнах. И не стал никого будить, вернулся к себе. Однако почему-то неприятно было, что его сын подружился с урусом. И утром, строго выговорив аталыку, сказал и Беклемишу:

- Ты к этому урусу больше не ходи.

Тот посмотрел на отца своими ясными, чистыми как родник глазами и спросил с удивлением:

- Почему, ата?

И Бахмет не нашел ответа на этот простой вопрос мальчика, поджал губы и промолчал, подумав: « А действительно – почему?»

Во второй половине третьего дня пути вышли из леса на обширное поле. Часть его, разделенная межевыми полосами, была засеяна рожью, рядом рос овес, чуть дальше стояла греча, но значительные участки безлесного пространства поросли луговыми травами, и по ним, выйдя из соседнего березнячка, уже шагали молодые березки, постепенно заполняя собой брошенные угодья. И видно было, что не первый год они вышагивают по этому цветастому лужку, потому как некоторые деревца были уже и большенькими.

За полем, ближе к обрывистому берегу Оки, виднелись купола двух каменных храмов Спасского монастыря и остатки обгорелой порушенной стены, за которой виднелись невзрачные избушки-полуземлянки, почти по соломенные крыши вросшие в землю, и лишь несколько кучно стоящих, высоких строений говорили о том, что здесь же обитают и владетели этих мест.

- Это и есть Муром? – спросил Бахмет, останавливая коня.

И все остановились.

- Да, господин, - подтвердил Стеня.

Бахмет покачал головой:

- И кто ж его так?

- Последним был Тудан, - ответил Стеня. – А до того много ваших прошло.

- Наши – ваши, - поморщился Бахмет. – Не все наши с нами братаются. – И, поглядев на Стеню, добавил назидательно: - Так-то, боярин.

В городе ударил колокол, и частый тревожный звон пошел по окрестностям. Видно было , как на бугорке  перед самым высоким домом собираются люди, конные и пешие. Засуетился народ и возле изб. В поле два, невесть откуда выскочивших всадника, заметив татар, хлестнули коней и, сломя голову, понеслись к городским домам, а какие-то бабы побежали с гречишного поля. Воины улюлюкали им вслед, смеялись, отпуская скабрезные шутки.

- Возьми людей, - сказал Бахмет Стене, - поезжай, скажи – с миром идем.

Стеня с десяткой воинов поскакал к княжеским хоромам, и вскоре навстречу неторопливо едущим по пустым улицам татарам появились встречающие – два конных боярина со свитой. Один из них спешился, поклонился Бахмету и сам повел его коня на княжий двор. Муромские дружинники с оружием и в доспехах молча стояли по одну сторону, хмуро  разглядывая непрошенных гостей. Но было их мало, и бек, замечая эти взгляды, усмехался, довольный, отмечая действия племянника, по приказу которого татарские воины расположились полукольцом вокруг русичей, полностью лишив их свободы маневра.

Гостей повели в хоромы. Это был большой дом с подклетью внизу и светелкой наверху. Рядом к нему еще что-то пристраивали. От толстых сосновых бревен  самого дома еще пахло смолой, и по цвету хорошо струганного дерева видно было, что построен он недавно.

Муромский князь оказался белобрысеньким мальчиком едва ли года на два постарше Беклемиша. И когда в трапезной все сели за стол, оба мальчика принялись с интересом изучать друг друга.

-Князь Муромский Василий Ярославич, - представили Бахмету этого мальчика.

Бек, сдерживая невольную улыбку, поклонился, и юный князь, не вставая, ответил наклоном головы. « Мал, но обучен, - отметил Бахмет. – И порода уже видна, как у хорошего жеребенка». Сидел князь в кресле, опираясь на подлокотники, весь выпрямившись, а под ноги ему для удобства была подставлена скамеечка, скрытая длинной, до пола свисающей скатертью.

Сначала беседа не клеилась. Да и князь слишком мал был для серьезных разговоров и более молчал, а если и говорил, то по наущению, потому как перед тем рядом сидевший боярин шептал ему на ухо. Рассуждали более о погоде, о видах на урожай, об охоте в здешних местах. Но потом пришел игумен Спасского монастыря, и разговор оживился. Сразу почувствовалось, что здесь его уважают и к его словам прислушиваются. Был игумен еще не стар, серые глаза вострые, буравчиками в собеседника вкручиваются, вошел скоро, так что длинная ряса сзади как от ветра колыхнулась, перекрестился и сел по правую руку от князя на оставленное ему место.

- Русские люди завсегда рады гостям, с миром пришедшим, - сказал игумен, глядя на Бахмета.

Стеня перевел.

- Если звери в лесу перегрызут друг друга, то кто же владеть тем лесом будет…- ответил бек.

- Справедливы слова твои, - сказал игумен, - ибо не человек владетель этого мира, а Господь, создавший его.

- Так же  говорит и великий пророк Мухаммад, - подтвердил Бахмет.

Слуги стали подавать еду: расстегаи, пироги с визигой, щи с бараниной, жареных  куропаток, закуски разные. Пили медовуху и вино греческое, привезенное из Булгарии. «Неплохо живет князь Муромский», - думал Бахмет, обгладывая баранью косточку. А Беклемиш нетерпеливо ёрзал на лавке: и жестко, и сидеть неудобно, и разговоры взрослых уже надоели, да к тому же писать хочется.

После подпития беседа стала более откровенной.

- Князь ведает, что вы сели в нашем Городке, - сказал игумен, - также он ведает, что супротив христиан от вас притеснения нету. Но спрашивает, как далече вы пойдете?

«Не князь, а ты спрашиваешь», - мысленно усмехнулся Бахмет и ответил иносказательно:

- Два оленя на большом лугу никогда не помешают друг другу. И зачем им идти куда-то, когда корма вдосталь.

- Мне надо… - шепнул Беклемиш Хайдару.

- Иди, - согласился тот.

Беклемиш под присмотром аталыка и двух воинов пошел за угол конюшни. Княжий двор был просторный: избы слуг, каменные погреба – ледники, сенники и еще какие-то постройки.

Возвращаться за стол Беклемиш не захотел. На улице было хорошо. Уже вечерело, погода была как вчера - теплая. Возле изб прислуги столовались нукеры из охраны бека. Русские женщины подавали им еду, и там было весело. Беклемиш с интересом смотрел в их сторону и вдруг услышал чей-то рык. Пошел на звук и за углом сенника увидел клетку с огромным медведем в ней. При виде Беклемиша медведь встал на задние лапы, а передней начал размахивать, будто просил что-то.

- Это он еды выпрашивает, - вдруг сказал кто-то.

Беклемиш обернулся – Муромский князь стоял сзади. Беклемиш, постоянно общаясь с Микитой и русскими ребятами, уже хорошо говорил по-русски, но переспросил:

- Еды?

- Ну да. Вот, щас гляди. Ивашка! – позвал он.

И приказал подбежавшему мужику:

- Принеси хлеба с медом и миску, полоскать будем.

Ивашка, мужик в серой веревочкой подпоясанной рубахе, понимающе кивнул:

- Слущсь.

Что, очевидно, должно было обозначать:  слушаюсь.

Князь Василий был повыше Беклемиша, но такой же прогонистый, гибкий, волосы русые по шею стриженые. Теперь он вовсе не казался таким серьезным, как за столом.

Ивашка принес горбушку хлеба, мед в ковше и медный тазик с водой, который просунул в отверстие внизу клетки. Медведь заинтересованно понюхал воздух и, видно, учуял запах меда, забеспокоился.

- Ведьмедь, ведьмедюшка, - ласково сказал Василий, - покажи-ка нам, как у деда Макара зуб болит.

Медведь приложил лапу к морде, как бы изображая, что за щеку держится. И тут же замахал ею, требуя награды. Ивашка сунул ему кусок хлеба с медом.

- А голова с угару? – спросил Василий.

Медведь приложил лапу к голове и даже наклонил её, будто жалуясь.

- А как девки порты полоскают?

Ивашка сунул медведю какую-то тряпмцу, а тот, зацепив её когтем, стал волтузить в тазике с водой.

- А как ты сердишься? – спросил князь и сделал шаг назад, но не успел отойти – медведь жахнул лапой по воде в тазике, и брызги полетели во все стороны, обдав и князя и Беклемиша.

Оба мальчика с мокрыми лицами стояли друг перед другом и смеялись, и не было им никакого дела до забот взрослых людей, которые сейчас сидят за столом и решают какие-то свои, важные, по их мнению вопросы. Но разве могут быть в жизни вопросы важнее чем сама жизнь?..

 

ГЛАВА 29

Как-то Мамут приехал из русской деревни и рассказал Ямалу, что двое урусов от грибов померли. И посмеялся:

- Нас сыроядцами зовут, а сами всякую нечисть жрут.

Этот разговор Ямалу запомнился. И однажды она, позвав служанку Назибу, которой полностью доверяла, велела разузнать про эти грибы. Подумала: « И никакого яда не надо. Если не сдохнет, то болеть будет…»

К вечеру Назиба не только выведала все о тех грибах, но даже принесла один – показать.  Невзрачный беловатый грибок в лопушок завернутый.

- И что, от этого помереть можно? – не поверила Ямалу.

- Урусы говорят, что от такого и пять человек помереть могут. А называют они его поганкой.

- А вдруг одного мало будет, - засомневалась Ямалу. – Ты еще достань. Ты у кого их берешь?

- Ни у кого, госпожа. Мне их урусский мальчик показал: их в лесу много.

Утром Назиба принесла еще два гриба, а дальше все было просто. Грибы изрезали в мелкое крошево, и Назиба со страшным своим месивом, завернутым все в тот же лопушок, поехала в Городок, покрутилась во дворе, где варили еду для оставшихся знатных татар, дождалась, когда Каму придет за ужином, и, улучив момент, высыпала в плов содержимое лопушка. Очень довольная, Назиба уже села на коня, но тут вспомнила еще об одном поручении хозяйки. Нашла уруску Аксюту и сказала ей:

- Тебя Акулин зовет.

- Меня?! – удивилась и обрадовалась Аксюта.

Подумала, что, может быть, изменилось что-то.Но в юрте Акулины её явно не ждали. Каму глянула на Аксюту, спросила холодно:

- Чего тебе?

- Я… Мне сказали, Акулина зовет.

- Я тебя не звала, - удивилась Акулина. – Но садись, коль пришла.

Однако Аксюта не села. Стояла, глядела на бывшую подругу. Эта ведьма еще краше стала, лицо белое, лощеное, волосы расчесаны волосок к волоску, платье из китайского шелка, в ушах серьги, а на шее бусы. И Каму её уже госпожой кличет. «Господи, и за что все это ей?» - с ненавистью подумала Аксюта.

- Нет уж, - сказала, - я пойду.

И ушла. Тошно было смотреть…

- И чего приперлась? – гадала Каму. – Кто её звал? Врет, наверно. А ты гляди, пусть она девка глупая, но и у глупой на зло ума хватит.

За время отсутствия Хайдара Акулина подружилась с Каму. Хотя та, как служанка, и оказывала ей полагающееся почтение, сама Акулина  никакой госпожей себя не считала, и даже неловко становилось, когда её так называли. И с Каму они стали как подруги. Рассказывали друг другу о своей жизни. Каму, как более старшая, советы давала, подсказывала, что надо делать, чтобы по татарскому обычаю получалось и чтобы от того Хайдару приятно было. Оказалось, что Каму родом из Персии. Взяли её в плен еще девочкой и продали толстому торговцу мясом из Хорезма, который использовал её уже как женщину. Среди рабов были русские, от них она и языку обучилась. А потом приглянулась одному татарину по имени Акрам. Он выкрал её у торговца и увез в степи за Сейхун. Так она и оказалась среди ширин. Но года через два Акрам погиб, и её взял в служанки отец Хайдара Ильбек. Потому она Хайдара с детства знает.

Они поели плова, выпили молока и легли спать.

- Ты за дочкой-то пошли, - сказала Каму. – Пока Хайдара нет, пусть с нами побудет.

- С утра пошлю, - согласилась Акулина.

Глаша теперь почти все время жила у бабки. Мать Акулины, на дух не переносившая татар, теперь смирилась, а внучку свою очень полюбила. И все было хорошо, но Хайдар хотел, чтобы Акулина стала мусульманкой. Пока что не уговаривал, а так лишь, намекал, и когда Акулина сказала об этом матери, та заявила решительно:

- Прокляну! Посмей токо!..

- Это он для свадьбы, чтобы одной веры были, - объяснила Акулина.

- Дак, пущай твой татарин и окрестится! Тоды у него и одна жена будет. А то первая, вторая, десятая… Нынче ты первая, а завтра десятой станешь.

- А ежели понарошку их веру перенять, - убеждала Акулина.

- Как это понарошку? – возмутилась мать.- На иконы, прости Господи, плюнуть? Да?

- Матушка, да ведь у самой в закутке Перун с Макошью стоят, - напирала Акулина.

- Не твое собачье дело! – отрезала матушка. – Пущай стоят. Они каши не просят.

С улыбкой вспоминая все это, Акулина и заснула.

А к полудню следующего дня она вдруг почувствовала себя так дурно, что её стошнило, и в животе боль нестерпимая началась. «Что-нибудь не то съела, - подумала она, - пройдет». Но не прошло: еще раз стошнило, потом еще и еще, и по нужде несколько раз сходила и нехорошо сходила – с кровью. Каму суетилась вокруг, поила её, а пить все хотелось и хотелось. Но и молоко, и вода тут же выливались обратно. Акулина лежала, свернувшись в клубок, и дергалась от боли.

Еще с утра посланные люди привезли Глашу. И девочка  сидела перед скорчившейся матерью и уговаривала её:

- Матушка, родненькая, вставай… Пошто ты так?

Акулина, сначала  не сомневавшаяся, что поболит и пройдет, теперь уже не была уверена в этом. Что-то странное происходило в её теле. Все внутри горело и пить хотелось, но и питье не помогало. А вскоре и с Каму вдруг началось то же самое.

- Отравили…- сразу поняла Каму.- Наверно, сука эта… Не зря приходила…

Позвали татарскую знахарку, привели шамана, а к вечеру привезли и Марью. Она осмотрела обеих и, покачав головой, вышла из юрты. Увидела старшего баурчи, ответственного за приготовление пищи, сказала ему тихо, подбирая татарские слова:

- Надо убрать всю еду, которую они ели.

Баурчи испуганно посмотрел на неё:

- Отрава?

- Скорее всего, - кивнула Марья.

Из деревни пришла мать Акулины, родные, соседи. Люди стояли в отдалении от юрты, опасаясь заразы, жалели заболевших, вспоминали и собственные болячки, а потом все стали расходиться: дела делать надо было – лето год кормит, да и на всё Господня воля.

Евфросинья и Марья всю ночь просидели у больных. Каму было немного получше, и она разговаривала, а Акулина под утро стала впадать в забытье, металась, стонала, а потом, когда рассвело, пожаловалась, что в глазах двоится. Марья посмотрела на её необычно расширившиеся зрачки и шепнула Евфросинье:

- Готовься… Помрет…

- Да как же так? – глянула на неё Евфросинья.- Да что же с ней?

- Отрава, кажись, - шепнула Марья.

-Отрава?

- Да. И мабуть, грибы поганые…

- Татары же не едят грибы!

- Не знаю…- пожала плечами Марья.

- Господи, Господи, - запричитала Евфросинья, - татарва проклятая! Знала ведь, говорила, не раз ведь говорила ей…А то: он добрый!.. Вот тебе и добрый. Все они одинаковые…

- Тут эта девка Аксюта была…- прохрипела Каму.

Акулине становилось все хуже и хуже. Так прошел день, потом и ночь, а утром следующего дня она перестала метаться, лежала тихо, только дышала прерывисто. Все лицо её заострилось, пожелтело, глаза провалились, и она уже совсем не походила на ту молодую красивую женщину, которой была всего лишь два дня тому назад.

 

Из Мурома вышли ранним утром. Гостей провожали бояре и сам молодой князь Василий. Они с Беклемишем так подружились, что Василий проводил татар далеко за город. Бахмет пригласил его посетить Городок, и приглашение было принято.

Бек остался доволен поездкой. Теперь захват его людьми земель вокруг Городка был по сути  узаконен, ибо хозяева этих мест молчаливо признали его право на владение ими. И завязавшуюся дружбу между своим сыном и русским князем бек тоже приветствовал. Пока они дети, но дети в противоположность взрослым обладают способностью расти, а вместе с их ростом может окрепнуть и дружба между ними. А это немаловажно, потому что жить мирно и спокойно среди чужого народа без друзей невозможно. Бахмет теперь знал, что останется в этих местах навсегда. Да и что искать? До Сарая далеко, русские князья своими замятнями озабочены, и выходит, что никому сейчас и дела нет до этой глухой окраины.

- Скажи, - обратился Бахмет к Стене, - а кто Городок строил?

- По преданиям князь Юрий Долгие руки со своим сыном Андреем. Но давно то было.

И поехали молча. А маленький бек умаялся за дорогу, да и встали рано, и Бахмет отправил его в крытую повозку, где тот и уснул.

Вернулись в Городок к обеду. Хайдар, узнав о случившемся, бросился в юрту, посмотрел на Акулину и обомлел: кто это? Она ли? Потом пригляделся – она. Но, Аллах, что от неё осталось…

- Акулин, - тихо позвал он.

- Она не слышит, - сказала Марья.

- Как не слышит? Почему не слышит? Акулин? – не поверил он.

Веки её, вдруг дрогнув, открылись, а Хайдар отшатнулся – вместо голубого на него глянуло что-то темное и жуткое: зрачки глаз были расширены до предела и зияли черными провалами.

- Что, что с ней? – угрожающе повернулся он к Марье. – Говори, собака!

- Наверно, отрава, господин.

- Отрава?! Кто, кто тут был? – подошел он к лежащей в другой стороне юрты Каму.

Она была в сознании.

- Аксюта приходила, - с трудом ответила Каму.

- Приведи мне Аксюту, - приказал нукеру Хайдар.

Но тут приехал Бахмет и взял дознание в свои руки. Допрошены были все готовившие еду. Но больше никто не отравился, и подозрение пало на Аксюту. Она одна в это время приходила в юрту, и у неё были веские причины отравить свою соперницу.

-Зачем приходила? – спрашивали её.

- Мне сказали, что меня зовут…

- Кто сказал?

- Какая-то татарка…

- Врешь, собака!

Аксюта плакала, умоляла, на коленях ползала, сапоги целовала, Господом клялась. Но ей не верили, и главной уликой стало то, что по мнению Марьи отрава была сделана из поганых грибов, а татары в грибах ничего не понимают.

Акулина умерла ранним утром. Евфросинья сидела рядом с дочерью, а в сторонке притулилась Марья. Она уже сделала все, что можно было сделать, и теперь лишь ждала, моля Господа, чтобы не слишком  мучилась.Хайдар нервно бегал туда-сюда, а потом отрешился от всего, сел напротив Евфросиньи по другую сторону Акулины и сидел, тупо уставившись на потухший очаг, иногда лишь взглядывая на любовь свою. Не мог видеть её так страшно изменившегося лица и уйти сил не было. Уже заря занималась, когда его будто кто в бок толкнул – посмотрел на неё и увидел черные провалы открывшихся глаз, и обрадовался:

- Акулин… - позвал с надеждой и взял её руку.

Лицо Акулины осталось недвижимым, и он не понял, слышит ли она его, но в её глазах вдруг появились слезы.

- Акулин? – с отчаянной надеждой склонился он к ней.

В этот момент странная дрожь прошла по всему её телу, оно потянулось и замерло, и дыхание остановилось.

Хайдар тоже замер: вот сейчас вздохнет… Но она не вздохнула.

- Акулин! – закричал он, тряся её за плечо. – Акулин!.

 В отчаянии склонился к ней, уперся лбом в её еще живой лоб, и комок подкатил к горлу.

- Все, господин, все, - успокаивала его Марья, осторожно трогая за плечо.

- Уйди! – отшвырнул её Хайдар.

Но тут же сам встал и вышел. Завыла, запричитала Евфросинья, заплакала и Марья – жалко всех было.

После полудня принародно повесили Аксюту. Родом она была из соседней деревни, и лишь на следующий день приехали ее родные, и им было дозволено забрать тело. Бахмет не совсем был уверен в виновности этой русской девки, но во избежание всяких неприятностей предпочел не продолжать дальнейшее дознание. Каму осталась жива, правда, прожила недолго, весь остаток своей жизни она мучилась разными болезнями.

Акулину похоронили в Городке на старом православном кладбище. Так велел Хайдар. Сам же на похороны не пошел, стоял, через овраг глядел, как поп Епифаний над гробом что-то говорит, а потом по русскому обычаю все с покойной прощаться стали. А он и проститься не подошел – не мог. Никак не хотел признать, что это его Акулин такая страшная: лицо все желтое, черными пятнами пошло – совсем не она. Но когда закопали, и все разошлись, пришел на могилу, встал на колени лицом в сторону Мекки и помолился как знал, сначала по-арабски, а потом и своими словами попросил Аллаха принять её душу. И впервые вдруг остро почувствовал ненадежность этой жизни. Никогда прежде не думал об этом, когда и сам убивал, когда и его пытались убить. А вот сейчас подумал. И будто холодный ветерок прошелся по душе и выдул из неё и горечь, и жалость, и боль, оставив лишь ощущение пустоты и непоправимости случившегося.

 

ГЛАВА 30

Юрий Данилович проснулся среди ночи и долго лежал без сна, глядя в едва заметное в темноте опочивальни оконце, через которое пробивался скудный свет от белых снегов, заваливших весь город. Ночь была звездная, с вечера еще прояснилось, и теперь чувствовалось, что мороз крепчает.Где- то в стороне Неглинной выла собака, а другая чуть ли не из-за Москва-реки отвечала ей, и непонятно было: то ли это тоже собака, то ли волк. В последнее время много их развелось. « Еще батюшка говорил, - вспоминал Юрий, - мол, чудное дело – как токо напасть случается, мор али пожоги, али набег татарский, волки тут как тут, стаями из лесов выходят, пешком по дорогам шастают, а ведь вот, когда в княжестве благость, те же волки в лесах смирно сидят. На беду что ли идут? И сейчас ведь неспроста воют: к покойнику, верно…»

Юрий встал, подошел к оконцу – внизу слюду уже узорчатым ледком прихватило, а через верх видать купола храмов, высокие дома боярские, купеческие, избы простолюдинов, а в княжьем дворе стража у костра греется, а один бегает, рукавицами хлопает. Видать, мороз крепкий. Да и в опочивальне в исподнем стоять студено.

Юрий позвонил в колокольчик. Со свечей в руке вошел сонный слуга Ягошка, спросил, сдерживая зевоту, явно недовольный, что разбудили:

- Чаво, княже?

- Чаво, чаво! – вспылил Юрий.- Отъел морду на моих харчах. Гляди мне! В сторожу выгоню, тогда попрыгаешь на морозе-то.

- Я, княже… Прости, княже… - засуетился Ягошка.- Чаво изволит Юрий Данилович?

- Вели печи шибче топить. Вишь, мороз какой. Да и сам мог бы догадаться.

 - Сей миг, Юрий Данилович, - поклонился Ягошка, - сей миг.

Юрий снова лег в постель, но сна не было. Мучил вопрос: что делать с Константином Романычем, князем рязанским? Отпустить, как этого требует Михаил тверской? Но это все едино, что самому с камнем на шее в прорубь нырнуть – потом не вынырнешь. Покойный митрополит Максим тоже к этому склонял, и, прости Господи, но нынче и к делу, что пока на Руси митрополита нет, по своему разумению все решить можно. Ежели отпустить Константина, то он непременно с Михаилом пристяжным пойдет. А тут еще брат Александр предал, осенью к Михаилу в Тверь убег и глупого Бориску с собой увел. Хотя, может, не так уж молод и глуп он… Ведь о чем-то в Костроме с Михаилом говорил… Небось, не о птичках на колокольне. А Алексашка вор! Изменник! Никогда и помыслить не мог, что решится на такое… Ну, лаялись, ну, всякое бывало, но чтобы предать! Супротив старшого пойти! И ведь не просто так, не задарма к Михаилу ушли. Алексашке, видно, Москва обещана, а Бориске еще чего-нибудь. Значит, скоро рать Михаилова под Москвой будет. И не дай Бог с Рязанью соединятся – тогда не выстоять.

Опять собака воет. И не спится. А ночь долгая- долгая, как пряжа ниточкой все тянется и тянется. Скоро, правда, солнышко на лето повернет, но до настоящего свету, до февральского еще далече. Муторно на душе, муторно…

Еле заснул, а проспал допоздна: младшие братья Иван с Афанасием уже ждали к утреннику. После еды, когда в благодарение Господу молиться стали, Юрий посмотрел на них и подумал: « Малы еще, поговорить не с кем, посоветоваться…»

Однако с Константином надо было решать, тянуть более нельзя. Но тошно одному пойти на такое, тошно… Ежели Протасия позвать? Намедни намекал ему, но тысяцкий увильнул, на другое разговор переиначил, как лиса все чует.

Проводил братьев и велел все-таки позвать Протасия.

Высокий сутуловатый тысяцкий, пригнувшись, дабы не задеть о притолоку, вошел, степенно поздоровался. Был он в годах, борода с проседью, виски будто мукой посыпаны.. При батюшке Протасий был уже тысяцким, вместе Москву ставили, вместе обороняли, вместе ратились, а самого Юрия, несмышленыша еще голопузого, на руках держал.

Сели за стол друг перед другом, пили горячий сбитень. Протасий молчал, выжидающе поглядывая на князя. Но уже знал, о чем разговор пойдет и морщился как от зубной боли – не хотелось в это ввязываться. Князь еще молод авось потом грех и замолит, а ему уже пора и о горнем подумать.

- Что делать будем? – спросил Юрий.

Протасий помолчал, потом уточнил:

- Ты о нем?

- О нем, - хмурясь, кивнул Юрий.

- Да-а-а, - раздумчиво сказал Протасий, - решать надобно.

- Ну а как? Как ты мыслишь?

- Да ведь, верно, одинако мыслим… - ответил Протасий.

И оба надолго замолчали, каждый внутри себя, как жгучий перец с натугой переваривая по сути давно уже принятое решение. До этого дня Юрий тянул, откладывал, потому как грех страшный и боязно было, но нынче уже приспичило – откладывать более нельзя.

- Я на себя грех возьму,- сказал Юрий тихо.

И, когда Протасий ушел, встал перед образами, попросил вслух:

- Яко можно прости , Господи. Сам ведаешь, не в утробу свою жито складываю – для людишек блюду.

К вечеру он все-таки еще раз сходил к Константину, попытался уговорить.

Рязанский князь содержался в отдельном тереме. Вокруг городьба, охрана. Увидев Юрия, командир сторожи подбежал, доложил:

- Все в порядке, княже, только что откушать изволили.

Юрий усмехнулся. Кормили Константина сытно, раньше и конные прогулки дозволялись, и лишь с полгода как Юрий запретил их – боялся, что отобьют пленника. Да и подумает пущай, поразмыслит – авось подействует. Но не подействовало.

- День добр, князь, - поздоровался Юрий, входя в горницу.

- Кому добр…- ответил Константин, откладывая в сторону какую-то книгу.- А мне… все едино.

 Сидит за столом, слева свеча в тяжелом бронзовом подсвечнике. Сгорбился весь, поседел. « Сколь лет тут, - подумал Юрий,- а все упирается».

- Вот, Константин Романыч, - ласково начал он, - опять я к тебе с той же самой просьбой.

И положил на стол еще при батюшке написанную грамоту.

- Та же самая? – спросил Константин.

Взял грамоту, поглядел и отложил в сторону:

- Та же.

- А чего зазря чернила тратить? – начал злиться Юрий.- Говори, подпишешь? – И пригрозил: - Последний раз спрашиваю.

- Никогда у тебя в подручниках не ходил и ходить не буду, - жестко ответил Константин.

- Ведь сдохнешь здесь! – Юрий подошел к Константину. – Щуплый князь,  сам  удавил бы…

Но сдержался, отошел.

- Пущай, - сказал Константин.- Зато моим детям за отца стыдно не будет.

Юрий взял грамоту, выругался матерно и вышел. На улице приказал начальнику стражи:

- Ночью пустишь одного человечка. Он тебе скажет, что от меня. А рязанских служек всех удали. Понял?

- Понял, княже.

- И чтобы никому ни гу-гу. Понял?

- Понял.

- Гляди мне!

И пошел, хрумкая по стылому снегу, к ждущим его дружинникам.

Еще более разъяснило, солнышко садилось в чистое, и мороз крепчал.

Уже стемнело, когда Юрий велел позвать Жилку. Этот, случайно купленный в Орде мужичок  оказался как нельзя ко двору: с виду неказистый, но с железной хваткой рук, верткий как змея; он у людей, его не знающих, не вызывал никакого опасения, и потому использовался Юрием в редких, особых случаях.

Однажды один проезжий татарин, командир баскакского отряда, оскорбил Юрия, назвав его мышью по сравнению с царем Орды Тохтой. И это сравнение с вонючим грызуном сильно задело самолюбие князя. Виду он не подал, даже одарил татарина подарками. Но вслед ему послал Жилку. И ничего ему не объяснял, указал только на того татарина. А через седмицу Юрию доложили, что на владимирской дороге в своем шатре вдруг помер татарский мурза, который только что в Москве был. И не болел ничем, а вот взял и помер. Юрий ни о чем не спрашивал Жилку, но после того случая отписал ему домик на берегу Москва-реки и жалованье положил.

Слуга привел Жилку. Князь кивнул слуге, и тот вышел.

- Есть одно дело, - сказал Юрий и поморщился: тяжко было говорить – это ведь не татарин. А свой, княжеского роду…

- Слушаю, Юрий Данилович, - поклонился Жилка.

- Рязанский князь Константин ведаешь где? – спросил Юрий.

- Ведаю.

- Нынче ночью…  сходи туда… - запинаясь, сказал Юрий. – Тебя пустят. И тихо чтобы…

И, высказав самое трудное, пряча лицо, повернулся и пошел к печному дымоходу как бы руки погреть.

Жилка глянул на него, поклонился и как тень бесшумно вышел. А Юрий вздохнул с облегчением: « Все. Теперь - все».

Ночью опять не спалось, и опять выли то ли собаки, то ли волки, протяжно выли, тоскливо, будто самому Господу жаловались на долгую темь зимы, на бескрайние снега, на голод и гиблую стужу этой огромной неласковой земли.

Утром Юрию доложили, что князь рязанский Константин Романыч нынче в ночь преставился. И, хотя ни на теле, ни на шее князя никаких следов насилия обнаружено не было, по Москве сразу же пошли слухи: удавили, удавили. Шептались, шушукались, и все, даже самые глупые, знали по чьему приказу то сделано.  Поступок этот был один сплошной грех, но москвичи своего князя любили и осуждали не его, а Константина – мол, старый козел уперся рогом, хотел Коломну возвернуть, вот и получил свое. И поделом!

 

ГЛАВА 31

После поездки в Муром маленький бек подружился со Стеней. А Бахмет выделил своему русскому советнику юрту в курене на берегу Бабенки, и теперь Стеня жил среди татар.

Вечерами у костра собирались ребята, и Стеня по настоянию Беклемиша рассказывал им русские сказки и былины. Случалось, даже сам Бахмет приходил послушать, но сидел недолго, усмехался и уходил. А Стене, вскоре истратившему весь запас историй, пришлось и самому сочинять, потому как ребята требовали от него все новых и новых рассказов. И он сочинял, и, наверно, получалось неплохо, потому что мальчишки каждый вечер с нетерпением ждали его, а, увидев, бросались навстречу:

- Акурус пришел! Акурус!

Вместе со всеми мальчиками приходил и внук Стени Арслан, глазастенький темноволосый мальчик лет пяти. Он знал, что Стеня доводится ему дедом, но когда тот пытался как бы невзначай приласкать его, отстранялся и сразу же уходил.

Стенины истории слушали и взрослые, благо он теперь по-татарски говорил  как по-русски. Иногда и Амаджи, приходя за Беклемишем, останавливалась, не торопясь увести сына. С дочерью Стеня виделся ежедневно, а вот Тайджу по-прежнему сторонился своего русского тестя, не поощряя и его сближение с внуком.

Все переменилось неожиданно. Случилось, что в русском селении сорвалась с привязи собака. Дело обычное, но она пропадала несколько дней, а вернувшись, сбесилась, искусала хозяина и снова убежала. На её уничтожение были посланы люди, но собаку не нашли. Русская деревня находилась довольно далеко от летней татарской стоянки, и потому это событие особого беспокойства тут ни у кого не вызвало.

Прошло два дня. На третий около полудня Стеня вышел из юрты и глядел, как Беклемиш с Микитой играют неподалеку, а Арслан стоит и смотрит на них. Стеня улыбнулся ему, но мальчик смущенно отвернулся. И тут вдруг из леса вышла тощая, с провалившимися боками собака и остановилась, Язык её вывалился из пасти, на морде была пена.

- Бешеная! – в ужасе закричала какая-то служанка.

Игравшие дети, завизжав, бросились бежать, а Арслан замешкался.

- Беги! – крикнул ему Стеня.

Схватил кусок войлока, на котором обычно отдыхал, и бросился навстречу собаке, заступив ей дорогу. Пес сразу же бросился на него.

Стеня ударом культи отбил прыгнувшее животное, а левую руку с войлоком с силой воткнул в раскрытую пасть и повалил пса, прижав к земле и удерживая.

- Да убейте же его! Убейте! – кричал он опешившим нукерам, остервенело борясь с небольшой в общем-то, но оказавшейся неожиданно сильной собакой, стараясь как можно глубже в глотку заткнуть ей руку с войлоком, чтобы она не могла сомкнуть челюсти.

Наконец, подбежали нукеры с аталыком и сразу три сабли пригвоздили безумное животное. Стеня дождался, пока собака не перестанет дергаться, осторожно вынул руку из пасти и обреченно глядел, как с войлока капает ядовитая слюна. Нукеры в страхе отошли от него. А Беклемиш вдруг бросился к нему, его перехватили, он же, пытаясь вырваться, ужом извивался в руках держащего его аталыка  и все спрашивал со слезами в голосе:

- Акурус, он укусил тебя? Он укусил тебя?

- Не знаю, - тихо ответил Стеня, разглядывая руку.

Крови видно не было.

Все повыскакивали из юрт, но стояли в отдалении. Вышел и Тайджу. Ему рассказали о случившемся, он подошнл к Стене, поглядел на него, на собаку, сказал сухо:

- Иди, вымойся.

И Стеня с отрешенной покорностью пошел к Бабенке, ополоснул сначала руку, а потом и весь лег в воду, погрузившись с головой. Усмехнулся грустно: « Вот ведь как – татары помиловали, а бешеный пес приговорил». Но на руке явных ран не было, виднелась лишь одна царапина, да точечные синяки от зубов, но без прокусов. У Стени появилась надежда. Сверху с обрыва какая-то служанка бросила ему одежду и крикнула:

- Надень эту! Эту надень! А старую сжечь велено!

Через некоторое время ему скинули горящую головню. Стеня развел костер и переоделся. Потом раскалил на огне камешек и прижег царапину на руке и все синие точки от зубов.

Вскоре привезли Марью, и она, осмотрев стенину руку, спросила:

- Слюна от собаки в глаза не попала?

- Нет, кажется…

- Ну, тоды и ничего с тобой не будет. Бог миловал, - сказала Марья и, помолчав, добавила: - Видать, любит тебя Господь.

Стене поставили походный шатер в стороне от куреня, и с неделю он жил отдельно от всех. Это было навроде испытания, потому как Марья сказала, что бешеная болезнь не враз начаться может. Но у Стени она, слава Богу, так и не началась.

А через неделю его позвал Тайджу. В юрту привели и его сына Арслана, и они втроем сидели и пили чай и угощались шербетом.

 

ГЛАВА 32

Алешка Свист так и не поставил своего дома, жили с Наськой в жданкиной избе, работали на Ибрагима. Сначала очень хотели свой дом заиметь, но Алешка попробовал однажды дерева валить, срубил две сосны, разделал их, ошкурил, стал из леса тащить, измучился весь и плюнул: одному не осилить – ни лошадки своей, ни подмоги.

Мужики в деревне с ним разговаривали редко, от случая к случаю, лишь по необходимости, но чтобы посидеть, пображничать – ни-ни, как только он подойдет, набычатся, какое уж тут бражничанье. А со Стеней Алешка пуще всего боялся встретиться. Когда татары приезжали в деревню, а Стеня теперь с ними часто ездил, Алешка или прятался где-нибудь, или задами в лес уходил. Но однажды все-таки встретились, из-за поворота нос к носу столкнулись. Стеня один ехал, верхом. Хотя и безрукий, но сабля на поясе болтается. Остановились оба. Стеня глянул на Алешку и далее поехал, ни слова не сказал, а глазами будто пожалел даже, но лучше уж зарубил что ли… Потому как по взгляду этому почуял Алешка,что ежели и на самом деле пожалел его Стеня, то не как человека, а как червя, букашку безмозглую, которую и раздавить грешно, ибо не ведает глупая, что под сапог заползла. И тошно стало. Так тошно стало…

Ведь после того, как в болоте на тверди другов повязали, никакой жизни нету. Думал, пройдет, забудется, ан не забывается. Жжет душу, тянет… Ни разу ведь не засмеялся с тех пор, не пошутил. Одна отрада с Наськой на печи поваляться, и то надоедать стало. И еда не в горло, и ничего не охота.  «Уходить, уходить отсель надо», - думал Алешка. Но куда уходить? Кому он нужен? На родной рязанщине за речкой Пара стояла когда-то родительская изба, да ведь давно все сгорело, и ни родителей, ни сестер, а у него их три было, ничего не осталось. Всё худо… После того случая по жизни будто ножом провели, словно кусок мяса надвое развалили: один кусок большой, и там всё было, а второй малюсенький, не видать совсем – то ли есть, то ли нету его. Чудно, но и смерти перестал бояться, как прежде не дрожал уже, иногда даже думал: « А лучше было бы, чтобы тогда татары зарезали». Наська и та стала ему выговаривать: чего, мол, ты всегда смурной, не пошутишь, не поиграешься как раньше… Хоть бы забрюхатела что ли… Но почему-то не получалось.

А вскоре еще хуже случилось. Ибрагимка привел в избу какого-то мужика, сказал, что у того вместе с избой все погорели, и что он, мол, пусть у вас с седмицу поживет, пока с жильем у него что-нибудь  образуется. Мужик уже в годах, морда хмурая, Алешка на него, как на соперника, и внимания не обратил, но, оказалось, напрасно. Мужик тот прожил с ними и седмицу, и другую, и третью, и совсем прижился как бы. И не выгонишь – изба – то не своя.

Однажды послал Ибрагим Алешку траву косить. А он забыл взять точило  косу подправлять и вернулся. В избе не нашел и пошел в сенник, вроде там оставил. А в сеннике глядь – его Наська с мужиком этим валяется. Он сгоряча поцапался с ним, но тот крепкий оказался – отпор дал. А Наську Алешка потом до крови избил. Бьет, а она не убегает, ревет : « Прости! Прости Христа ради… Жалко мне его стало…»

Мужика Ибрагим удалил, однако у Алешки после того с Наськой жизнь не наладилась. Она к нему и так и сяк, пристает, ластится, а ему даже неприятно: как вспомнит того мужика, всё возжелание сразу пропадает. Только, когда уж совсем дурь в голову лезть начнет, тогда с Наськой и ляжет. И то не как прежде с лаской и негой, а будто работу какую сделал.

На Петров день попробовал в церковь сходить, но только до паперти дошел. Все кучно идут, а он один, и кажется, что и тут все его обходят. До того муторно на душе стало, что повернулся и ушел. Решил – ад так ад, чего стою, то и получу.

Мысли нехорошие в голову лезть начали. Случилось как-то проходить у кузни, а за ней – дерево, на котором Важу повесили. И Алешка вспомнил, как тот дергался. Без испуга вспомнил. И ведь всего – то ничего подергался, можно сказать, совсем не мучился… А ежели вот так же? И сук тот даже сохранился, от веток облез, но видать еще крепкий и вдоль земли идет, удобный сук. И словно наваждение какое нашло: идет где-нибудь поблизости и обязательно завернет на тот сук поглядеть.А после казни Важи дорогу эту забросили, мало кто по ней ходить стал. Один раз Алешка даже на дерево влез, сук попробовал – крепкий. И до того дошло, что уже запрещает себе ходить туда, а ноги сами несут. Тут и пить начал. До того допился, что Ибрагимка предупредил его:

- Эта, - сказал, - мне работа нужен. А пить – не нужен.

И ушел.

- Алешенька, да что ты деешь? Да что с тобой? - плакала Наська. – Ну, виноватая я , виноватая… Да ты на себя-то погляди…

- А пошто мне на себя глядеть?

- Да как же? Седой ведь весь сделался…

- Седой, говоришь? – посмотрел на неё Алешка. – Ну, и хрен с ним.

Будто о чужом человеке.

А к тому вязу все тянуло и тянуло, словно нашептывал кто, подталкивал, словно силком его сюда заворачивали – поглядеть, как там? А что там? Сук голый и под ним земля тоже голая, словно натоптал кто.

Как-то после Ибрагимки веревка осталась, забыл, наверно. Алешка хотел убрать её, чтобы не затерялась, поглядел – а веревка-то волосяная, скользкая, как раз для « того дела» годится… А про «то дело» почти постоянно думал. Взял веревку и пошел, потому как « то дело» дотемна сделать надо было.

Залез на сук, и как тогда татарин привязывал, не спеша закрепил веревку, но тут обнаружил, что петлю забыл сделать. И повторил все сначала. Потом примерился – получилось как раз. Однако, надо было на что-то встать. И тут же, будто подсунул кто, нашел подходящий кусок полусгнившего пня, нетяжелый, ногами откатить можно будет.

И всё это Алешка делал обстоятельно, не думая ни о чем. Ему не было страшно, он ни на кого не обижался, ни о чем не жалел, его нисколько не тревожило, что будет с ним через несколько мгновений, он словно получил от кого-то приказание, которое непременно надо было исполнить, и добросовестно исполнял его.

Встал на бревнышко, надел петлю и хотел уже откатить опору, как вдруг увидел двух кур с петухом. Это его озадачило и насторожило -  никогда так далеко куры не заходили.  А петух, нисколько не боясь, подошел к его ногам почти вплотную и неожиданно заорал сиплым голосом:

- Ку-ка-ре - ку!

- Кыш! – сказал ему Алешка.

И вдруг  от этого петушиного крика в голове его словно щелкнуло что-то и так жутко сделалось, такой страх обуял его, что он дрожащими руками сорвал с шеи петлю и побежал, с ужасом затылком и спиной чуя, что за ним гонится кто-то. Бежал, пока совсем не выдохся, упал навзничь, и тут же повернул голову, поглядел – кто там? Но никого не было, и Алешка заплакал. От травы пахло зеленью и пылью, над головой шуршала листва, какие-то птички попискивали, дятел стучал, кукушка вдруг начала отсчитывать годы и много насчитала, а перевернувшись на спину, он увидел небо промеж вершин деревьев. И все это он теперь ощущал, воспринимал, видел, слышал, а ведь до того ничегошеньки не чувствовал, будто уже мертвый был.

- Ну пошто разлегся? – вдруг спросил кто-то.

Алешка вскочил, глянул – Стеня конный, а с ним два татарина.

Алешка застыл, стоял,  растрепанный, потерянный, а перед глазами вдруг явственно встало – Стеня голый весь в крови лежит и на него смотрит.

- Прости, - едва слышно сказал он и упал на колени. – Заруби… Богом прошу… Житья нету!

- Эка тебя, - сказал Стеня. – Токо я не Господь Бог, не наказую и не милую.

И объехал его, а от коня потом пахнуло. И все трое дальше поехали.  «Достало парня, - думал Стеня, - достало. Что ж, сам виноват». И все-таки жалко было: поседел – не узнать, а ведь годков-то нет ничего, поди, едва на третий десяток пошло. Эхма!

Напротив вяза Стеня почему-то остановился, будто заставил кто, поглядел – а на суку веревка с петлей. Сразу все понял и, сказав татарам, чтобы ехали, сам назад поскакал. « Господи, - думал, - зачем же я так? Ведь Христос велел прощать, ведь молокосос еще, а пытки не всякий вытерпит.  Сам-то я лучше что ли? Тоже прихвостень татарский».

Алешка стоял, прислонившись к осинке.

- Пошли, - приказал Стеня.

И Алешка, ничего не спрашивая, пошел за ним. У вяза Стеня приостановился и отвязал веревку.

- На! - кинул её Алешке. – И более не балуй.

А в деревне указал на крест на храме:

- Вот там твое спасение. Придешь – спасешься, нет – сгинешь.

И поехал, не оглядываясь, к татарскому, а теперь уж и своему куреню.

Алешка сразу к Епифанию не пошел, два дня пролежал на полатях. Наська все выспрашивала его, что случилось, но он молчал – ни слова. Пришел Ибрагим, сказал:

- Твой работа нет, мой - еда нет.

Алешка слез с полатей, собрал в суму свой скарб, весь уместившийся в ней и пошел к двери. Но Наська заступила ему дорогу:

- Алешенька, ты куда? Любый мой… Не пущу! Да прости ты меня Христа ради дуру глупую…

Она обхватила его руками, зарыдала, но Алешка с холодным безразличием отстранил её и вышел.

Калитка в заборе монастыря была открыта.

- Чего тебе, дядько? – спросил у Алешки послушник Тихон,  по прозванию – Удод.

Это был белобрысенький мальчишка лет десяти с постоянно торчащим хохолком волос на макушке, за что его и прозвали Удодом. Он волосы и водой мочил, и постным маслом смазывал, но они не слушались, чуть подсохнут и опять торчком встают, как перья топорщатся.

- Батюшку мне повидать, - сказал Алешка.

- А-а… - протянул Тихон. – Он тама.

И показал на церковь.

Епифаний приходу Алешки как бы даже не удивился, поздоровался, перекрестил пришедшего и кивнул в сторону монаха, который с тряпицей в руке иконы обихаживал:

- Подсоби. Вон Богородица высоко как. А ты молодой, с лестнички тебе сподручней будет.

Алешка отложил суму, взял белую тряпицу и по лесенке полез к большой иконе Богородицы. И чудно: вблизи лик вдруг расплылся, одни цветные пятна стало видать. С лестницы слез, глянул – опять видно. После вытирания тряпицей образ поярчел, прояснился. Ближе подошел – опять расплываться начало.

Епифаний, наблюдая за ним, улыбался:

- Вот тако и жисть нашу, отступя глядеть надобно.

- Возьми меня к себе, отче, - встал на колени Алешка.

- Сюда не берут, - строго сказал Епифаний, - сюда приходят. А тебе вроде рановато еще. Любой нарыв созреть должон. Поживи пока тут, подумай, тогда и поговорим. Чего работать знаешь?

- Чего скажешь, отче.

- Ну ладно.

И повел из храма в большую избу, где братия жила.

Дал Епифаний новенькому работу – дров наколоть. Лежали во дворе комли березовые, мешались. Так или иначе колоть придется. « Пущай расколет, поглядим, на что гож», - подумал Епифаний. Оказалось, новенький, хотя и молодой, да упорства в нем не было, и работать, видно, не привык, отдыхал то и дело, к вечеру так и не управился. « Этот долго не задержится, - подумал Епифаний, - обозы-то обирать сподручнее…» Но остановил себя, вспомнив Господнее : « Не судите да не судимы будете…»

А когда после вечерней молитвы спать ложился, предстало почему-то перед его взором пепелище после того, как татары Городок сожгли. И так четко предстало, будто наяву. « Надо же, - удивился Епифаний, - иной раз, что и вчерась было, не помню, а тут столько лет…» Начал лета считать и сбился. Давно это было. И звали его тогда Фимкой… Когда татары из Городка ушли, сначала мало кто на пепелище вернулся, на другой стороне Бабенки вокруг монастыря строиться стали. Так деревенька и образовалась. А матушка определила его помогать попу. От него и грамоте обучился, и к церкви прислонился, прирос, а после кончины  настоятеля заместо него рукоположен был самим владыкой Муромским. А так как в Городке храм сгорел, то дозволено было ему и службы проводить.

« А этот новенький уйдет, - думал Епифаний засыпая. – Не выдюжит».

И он оказался прав. Через несколько дней Алешка Свист исчез. Наверно ушел, потому что исчезла и его котомка. И больше Алешку никто никогда не видел. А Наська его сошлась с тем мужиком – погорельцем. Только и у неё ничего хорошего из того не получилось: спились оба и угорели до смерти по пьяни.

 

ГЛАВА 33

Кочевье Узбека остановилось на берегу Итиля недалеко от Сарая. Впереди виден был высокий вал, а за ним – стенные башни, скопище домов и плоская, как ладонь, степь вокруг.

Узбек в окружении свиты сидел в седле и смотрел на город, на большую реку с удивительно чистой, прозрачной водой, и сердце его тревожно билось: как все повернется? Даст ли великий Аллах меч власти своему верному рабу или укажет иной путь? Все шейхи и имамы призывают его к осторожности. Хотя в последнее время многие важные посты и куплены истинными  последователями веры правильной и справедливой, однако высшая власть остается в руках неверных – все нойоны и сам Тохта поклоняются силам поганым и богопротивным. А старший эмир Кадак – самый ярый сторонник нечистой веры. И Кутлуг- Тимур предупредил в письме, что с ним надо быть особенно осторожным.

У ворот города началось какое-то движение, группа выехавших всадников с грозными окриками разбросала по сторонам толпу замешкавшихся путников, входивших в город, и из ворот показалась многочисленная свита знати, направившаяся к кочевью Узбека.

Царевич вглядывался в лица встречающих. Узнал Кутлуг - Тимура, Хабаша, нескольких эмиров.

- Вон тот толстый – Кадак, - сказал один из самых близких Узбеку людей чернобородый эмир Иса.

- Толстая рыба быстро тухнет, - заметил военачальник Гейхат.

- Не забудь, - посмотрел на него Узбек, - сразу же поставь людей к воротам.

Стройный, с гордо поднятой головой, царевич на своем черном, как южная ночь, жеребце с белой звездой на лбу, на голову возвышался над своими спутниками.

- Не забуду, мой повелитель, - ответил Гейхат.

Встречающие, приблизившись, остановились. Юный Хабаш, улыбаясь, слегка поднял руку в дружеском приветствии, а опытный Кутлуг Тимур дважды кивнул Узбеку. То был заранее договоренный знак, говоривший, что все в порядке.

- Великий царь и властелин всех живущих под негасимым солнцем, луной, звездами и вечным небом, - сказал Кадак, - с уважением ко всем его достоинствам приветствует своего племянника и говорит ему, что полог его шатра и сердце хана всегда широко распахнуты перед благородным Узбеком. – И помолчав, добавил : - И говорит ему, что какой бы вере кто ни следовал, все мы дети Голубого Неба.

Узбек мысленно усмехнулся: эта старая жаба наверняка уже от себя нарочно упомянул старую монгольскую веру. Да, прав Кутлуг - Тимур, - свинья уже хрюкнула, придется быть осторожнее. Вот и первый враг. Как сказал на прощание Сасы Бука: « Друзей ты можешь и не знать, а врагов помнить обязан». Что ж, запомним.

Въезжали в город под громкие крики глашатаев, извещавших, что идет любимый племянник великого хана, потомок грозного властителя Вселенной. Застигнутые на улицах простолюдины испуганно жались к стенам домов, а от остановившихся в переулках купеческих караванов, ждущих прохождения процессии, иногда доносилось и родное:

- Аллах Акбар! Аллах Акбар!

И люди в тюрбанах поднимали руки в знак приветствия. Узбек отвечал всем снисходительным наклоном своей величественной головы. Иса ехал чуть сзади царевича, вокруг нукеры, а Гейхат отстал, знаками давая указание сотникам, в каких местах на всякий случай надо поставить воинов. Всё могло произойти, и потому дорога назад должна быть под присмотром.

Тохта восседал на троне, но при появлении Узбека тут же встал и, спустившись по ступенькам, встретил племянника внизу. Узбек преклонил колено перед ханом.

- Моя душа рада орлу, прилетевшему из теплых земель, ибо его тепло согреет и мое сердце, - сказал царь, ласково дотрагиваясь до плеча царевича, предлагая ему подняться.

Узбек встал во весь рост и сразу сделался почти на две головы выше хана. Тот, почувствовав это, взошел по мраморным ступенькам и сел в тронное кресло.

- С великим почтением и благодарностью я принял твое приглашение, - кланяясь, ответил Узбек. – И готов служить властелину тысячи тясяч народов и улусов, дабы свет его разума осветил и мое неразумение.

После приветственной церемонии Тохта повел племянника в соседний зал, который был гораздо меньше тронного, а все его пространство занимала расшитая золотым орнаментом высокая юрта, упиравшаяся в лепной потолок. Войдя в неё, Узбек неожиданно ощутил знакомый запах дымка и, немало удивившись, увидел очаг посередине. Еще более удивившись, посмотрел вверх, и там оказался обычный яркий круг дымового отверстия, проходящего сквозь потолок наружу.

Тохта заметил его взгляд, пояснил улыбаясь:

- Тесно жить монголу в каменном доме.

И рукой показал на подушки возле очага.

После повторных витиеватых приветствий разговор постепенно перешел в деловое русло. Узбек старательно избегал любых тем, которые могли быть связаны с именем его отца, но Тохта неожиданно сам заговорил об этом.

- В темноте ночи, - сказал он, - всё едино и всё – мрак, но когда Всевышний поднимает свой желтый глаз, тогда свет озаряет мир, отделяя голубое небо от серой пыли земли. Я хочу, чтобы свет ясности озарил и нашу встречу. Неразумные говорят, что будто бы по моей воле был лишен жизни твой благородный отец. Но разве может слепой котенок тигрицы повелевать грозными владыками тугаев? Это Нохай, истинно собака, всеми четырьмя лапами уже стоя на пороге вечного мрака, брехал и брызгал своей вонючей слюной, кусая всех вокруг. Я же смутно помню своего старшего брата, отца твоего, да воздаст ему Небо радость блаженства в ином мире.

Узбек промолчал, а потом постепенно перевел разговор на другое. Поверил ли он Тохте? И да, и нет, но скорее - да, ибо Тохта действительно был еще мал в то время, когда принималось решение. Если он и отдал приказ, то эти слова были вложены ему в рот или самим Нохаем, или кем-нибудь из его окружения. Но все равно Тохта виновен в смерти отца. Виновен.

- Мы уже начали волноваться, - радостно встретил Узбека Иса на дворцовой площади.

- Напрасно, - ответил Узбек. – Он почти убедил меня.

Но не объяснил, в чем убедил его дядя. После ухода Узбека Тохта позвал эмира Кадака, который во время разговора находился в потайном помещении, и все слышал.

- Как твое мнение? – спросил у эмира.

- Повелитель, - ответил тот, - Великое Небо наградило тебя богоподобным разумом, по сравнению с которым  мое ничтожество, как букашка перед стопой слона, но дозволь сказать рабу твоему.

- Говори, - кивнул Тохта.

- Надо ли греть ядовитую змею под рубахой? Пока ей тепло, она не укусит, но только Голубое Небо знает, что произойдет далее. Он же арабской веры…

- А серебро ты собираешь у людей какой веры? – прервал его Тохта.

Кадак молчал.

- Сколько у него воинов? – спросил хан.

- Тысячи две, повелитель.

- Отправишь с ним еще тысячу наших и понадежнее. Он собирается идти в  Дешт - и - Кыпчак. Пусть идет. Ручной зверь на цепи  лучше дикого – всегда за уши поймать можно.

В честь приезда Узбека Тохта устроил большой пир. Но царевич ненадолго задержался в Сарае. Вскоре кочевье ушло вверх по реке, а на зимовку остановилось в Увеке.* Увек стоял на берегу Итиля у подножия большой горы. Город был меньше Сарая, но в нем было много выходцев из южных земель, в том числе и приверженцев ислама, иэто Узбеку понравилось особенно. Холодным зимним утром, когда солнце едва начинало переступать порог неба, в тишине города возникали первые звуки – протяжные призывы муэдзинов к намазу. И далеко-далеко над белым заснеженным пространством неслось родное:

- Аллаху акбарул – лааху акбар!*

Потом начинал звонить одинокий колокол православного храма, но звук его был далек и слаб. Над всем господствовало:

- Ашхаду алляя илляхэ илля ллаах!*

И это свидетельство ласкало сердце мусульманина. Впервые Узбек видел такой чистый снег, такую прозрачную воду, а изобилие дичи в степных перелесках просто поражало.. Олени, лоси, зайцы, кабаны, лисы, волки – все это было тут в таком количестве, что при первой же загонной охоте, устроенной царевичем, перебили столько зверья, что едва увезли добытое мясо. И это не считая шкур, снятых с волков, рысей и лисиц. А местные люди говорили, что если идти по Итилю дальше вверх, то на самом краю  Дешт - и -Кыпчак, возле урусских земель зверья еще больше. Узбек даже не верил – разве может быть больше?

Эмир Увека предложил царевичу свой дворец, но по совету Кутлуг -Тимура Узбек остановился в доме богатого купца из Ургенча. Этот купец давно следовал вере справедливой, и ему можно было вполне доверять, а эмир был из язычников, и поэтому дворец его мог оказаться прибежищем соглядатаев. Узбеку уже передали подслушанный разговор Тохты с эмиром Кадаком. И теперь среди воинов, присланных ханом якобы в помощь, шла активная работа по переманиванию людей. И благодаря деньгам это вполне удавалось.

 

Перезимовали в Увеке, а весной после спада воды и появления первой нежной травки на лугах, которую уже могли ущипнуть конские губы, кочевье вышло из Увека и, взяв влево от Итиля, углубилось в глухие мордовские леса. Всякого зверья здесь действительно было великое множество. Узбек с жадностью устраивал облаву за облавой, и вскоре доохотились до того, что рабы не успевали разделывать и сушить мясо, и оно начало портиться.

Из-за охоты и продвигались медленно. Только в конце июня подошли к Мухши, где сидел  Ильбек, брат Бахмета из рода ширин.

Остановились на берегу реки, а в город послали людей с известием о прибытии царевича. Но там уже знали об этом. Тысячи человек, сотни шатров, стада скота, табуны лошадей – все это не могло быть незамеченным.

Узбек со своими приближенными сидел в шатре, а слуги уже начали подавать еду, как вдруг послышался шум и вошел Хабаш.

- Прости , повелитель,- хитро улыбаясь, поклонился он, - что прерываю твое удовольствие, но там!..

И, не договорив, восхищенно закатил глаза и покачал головой.

- Что - там? – с интересом посмотрел на него Узбек. - Говори.

- О, повелитель, если наслаждение, которое ты получишь, выйдя из юрты, окажется недостойным шагов, сделанных тобой, то тогда прикажи отрубить мне голову.

- Хитрец! – с улыбкой поднялся Узбек.- Что ты еще придумал?

- О, повелитель, уверяю тебя, кроме Аллаха это никто не придумает!

Узбек с любопытством вышел из шатра. В кольце воинов Хабаша стояло несколько чужих всадников, плотно окруживших богато одетую юную хатун.

Увидев её, царевич остановился: Хабаш был прав, ничего прекраснее он еще не видел! Девушка лет шестнадцати сидела на белом коне, гордо выпрямившись, и сверху надменно глядела на него. Черные распущенные волосы сзади схвачены серебряной застежкой, на голове плоская шапочка с куньей оторочкой, гибкий стан затянут поясом с золотыми украшениями, на маленьких ножках, как игрушечные, красные ичиги, руки закрыты, но нежная шея с изящным ожерельем на ней вся открыта, а чуть ниже видно, как под тонким шелком рубашки возмущенно вздымаются две упругие округлости. Узбек невольно улыбнулся.

- Ты – Узбек? – дерзко спросила девушка.

Её темные глаза метнули молнию.

- Я – Узбек, - ответил царевич, поражаясь, что эта девчонка, зная кто он, без всякой боязни и почтения разговаривает с ним.

- Разве ты берешь в полон женщин? – спросила девушка.

- Прелестная наездница, - ответил Узбек, улыбаясь все шире и шире, - ты должна простить моих людей, ибо свет звезд твоих глаз затмил  само солнце и ослепил всех нас недостойных. Позволь узнать, чья ты?

- Я – дочь благородного Ильбека – Ширинтамга, - ответила  девушка.- Он ждет тебя. А теперь пусти меня.

Узбек кивнул, воины расступились, и Ширинтамга, ладошкой шлепнув коня, пустила его вскачь. Сопровождавшие её нукеры бросились догонять. Узбек, улыбаясь, проводил их взглядом.

- Пошли в шатер, - сказал он Хабашу, - я угощу тебя горьким шербетом.

Хабаш недоуменно посмотрел на него.

- После такой кыз шербет уже не может быть сладким, - пояснил Узбек.

Все засмеялись.

В это время к куреню подъехала труппа богато одетых всадников Ильбек, издалека увидев, что царевич стоит возле юрты, и сам спешился. Высокий, ростом почти с Узбека, с густой черной бородой, он подошел, с достоинством поклонился, сказал:

- Я счастлив приветствовать досточтимого потомка великого Темуджина. Все последователи Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, благодарят Всевышнего за то, что он направил копыта твоих коней в эти забытые земли. Пологи наших сердец всегда открыты для благородного царевича.

Узбек ответил на приветствие, после чего получил приглашение посетить шатер Ильбека.

Летняя стоянка Ильбека располагалась недалеко от города на берегу Мокши. Большая юрта бека стояла у обрывистой излучины реки, и сверху видно было, как струи воды на повороте ударяют в глинистый берег, закручиваются воронками и устремляются дальше, а чуть в сторонке на глубине ходят крупные рыбины. Трава между юрт была уже вытоптана, но за пределами куреня вплоть до далекого леса все пространство казалось изумрудным от обильного разнотравья.

Царевич в сопровождении Ильбека и свиты подъехал к самому краю обрыва и остановился с удовольствием вдыхая свежий речной воздух. День выдался жарким, и прохлада близкой воды была особенно приятна.

- Глянь, - тихо сказал ему Хабаш, движением головы указывая на одну из юрт.

Полог её был приоткрыт, и из-за него кто-то выглядывал.

- Она? –  спросил Узбек.

- Она, - подтвердил Хабаш и вздохнул нарочито тяжко: - О, Всевышний, нет муки мучительнее, нежели созерцать недоступное.

- Молчи…- шутливо погрозил ему Узбек.

Хабаш был смелым и честным юношей, одним из немногих, кто никогда не льстил и не боялся говорить правду, даже когда она была и нелицеприятной. И это было особенно ценно. При всеобщем почтении, славословии и услужливости мнение друга, который умел не только соглашаться, но и спорить, было просто необходимо. И Узбек доверял Хабашу более, нежели всем льстивым доброхотам в своем окружении. К тому же Хабаш был почти ровесником царевича, и это тоже сближало их.

После обильной еды все вышли на берег Мокши, зазвучали зурны, и полуобнаженные рабыни, сладострастно изгибаясь, пошли краем обрыва над водой в завлекающем восточном танце.  Но слегка охмелевший от выпитого вина царевич смотрел не на них, а на Ширинтамгу, которая, выйдя из шатра, стояла в окружении своих служанок и смеялась чему-то. Но заметно было, что она смотрит на царевича.  Иногда их взгляды встречались, и тогда происходил мгновенный бессловесный разговор, совершенно понятный обоим.

- Настоящая пэри! – восхищенно шепнул Узбек Хабашу.

- Взгляд барса пал на звезды её прелестей и запутался в сетке ловца желаний, - ответил Хабаш.

- Думаешь? – покосился на него Узбек.

- Думаю, мой повелитель, - подтвердил Хабаш.

Спустя несколько дней в шатер Ильбека вошли сваты от царевича. Последовало обоюдное согласие, и состоялась свадьба, на которой присутствовали и все ширины во главе с приехавшим Бахметом.

 

ГЛАВА 34

Восьмилетний Беклемиш с двоюродным братом Арсланом и имильдашем Микитой в сопровождении аталыка и нукеров ехали в русское селение. Зимой скучно было, и иногда ребята ездили в гости  к попу Епифанию. Бахмет этим поездкам не препятствовал, резонно считая, что Епифаний далеко не самый глупый человек в его улусе. Но он строго предупредил попа, чтобы тот никоим образом не смел говорить с ребятами о вере. А сыну объяснил, что урусская вера неправильная. Но Беклемиш об этом еще и не думал, знал только, что он мусульманин и что каждый день надо слушать надоедливого муллу и повторять за ним молитвы на непонятном арабском языке. А еще в Городке был шаман, который иногда занятно гремел железками, колдовал и, как и муллу, много людей слушалось его.

Стоял конец февраля. Снегу навалило столько, что проехать целиной было невозможно: кони утопали по брюхо, а по обе стороны хорошо наезженной дороги образовались  снежные валки, слегка обледеневшие от перепадов температур – днем солнышко уже подогревало, а по ночам морозцы еще изрядно прихватывали. Повеселевшие воробьи прыгали по дороге, отыскивая семена трав в сенной трухе, просыпавшейся из саней; перед всадниками, тяжело махая крыльями, взлетело несколько грачей, видно прилетевших уже на разведку, а постоянные зимовщики – вороны ходили по оголившимся не столько от тепла, сколько от ветра, серым холмикам на горах и клевали что-то. Но кругом еще лежали снега и снега, и ложе Оки едва угадывалось под завалившими его сугробами.

Однако весна уже шла, она была где-то совсем рядом, она  ждала, словно родничок, прикрытый слоем землицы, когда кто-нибудь посмелее ковырнет над ней, и пойдет, потечет, зашумит, забрызжет веселый водяной поток. И от ощущения близости этого потока на сердце было хорошо и радостно.

Ребята, понукая коней, носились по дороге, беззаботно играли, подзадоривая друг друга. Аталык пытался утихомирить их, но куда там! Да ему и самому хорошо было. А молодые нукеры едва сдерживались, чтобы и самим, наподобие мальчишек, не погоняться друг за дружкой.

В русском селении первым встретили знакомого русского парнишку – одногодка ребят – Хвалю. Семья у него была бедная, своей зимней одежды у Хвали не имелось, и потому он стоял в дырявой рубашке без порток, в больших отцовских валенках, утонув в них по самые ягодицы, и писал, щурясь на солнышко.

- Валенки обоссышь! – смеясь, крикнул ему Микита.

- Микитка – татарчук! – немедленно ответил ему Хваля и, шмыгая валенками, шустро убежал в избу.

- Борча! – презрительно фыркнул Микита.

А Беклемиш с Арсланом хохотали. Все трое свободно говорили и по-русски, и по-татарски.

- Борча тебя татарином назвал, - смеялся Беклемиш.- Ты ему, - ткнул он плеткой в сторону избы, - должен за это бакшиш делать.

А Микита обиделся. Хотя и жил он всю свою небольшую жизнь среди татар, но когда русские называли его татарином, обижался: все-таки он русский был.

В монастыре ребята встретили послушника Тихона Удода. Он остановился с охапкой дров, поглядел на них и пошел в церковь, из которой сбоку из трубы тянулся сизый дымок. Монах Козма, высокий широкоплечий мужик с черной бородой, молча поклонился ребятам и повел их в избу. Лицо Козмы было изуродовано шрамом, который шел наискось, пересекал глазницу с уцелевшим, однако, глазом, захватывал одну ноздрю крупного горбатого носа и заканчивался на верхней губе, где под усами был уже незаметен. Заросший волосами лик Козмы был жутковат. К тому же он все делал молча, и ребята первое время даже думали, что монах немой, но как-то, приехав в монастырь, услышали из храма такой мощный трубный бас, что не удержались, заглянули, и оказалось, что это Козма ходит по церкви, разную утварь обихаживает и поет что-то молитвенное. Да так, что стены дрожат, а подвешенное к потолку паникадило с подсвечниками покачиваться начало.

- А Епифаний в храме девицу крестит, - сказали ребятам в избе.

- А что такое - крестит? – поинтересовался Беклемиш.

- Пойдем, поглядим, - предложил Микита.- Это когда ребятенка в воду окунают.

Из церкви доносился голос Епифания. Ребята осторожно вошли и встали у входа возле печки. Горело несколько лампадок и две свечи по обе стороны под образами Христа и Богородицы. Несколько местных жителей стояли вокруг большой бадьи с водой, в которую поп окунал голенькую золотоволосую девочку лет шести, приговаривая:

- Крещается раба Божия Глафира. Во имя Отца и Сына, и Святого духа аминь…

А испуганная девочка протестующее отталкивала его, прося жалостливо:

- Не хочу водички… Не надо водички…

И трясла ручками, стряхивая с них воду, но не плакала.

Потом на неё надели чистую белую рубаху, повесили на шею медный крестик, Епифаний ножнями зачем-то отрезал две прядки её золотистых волос и, закатав одну из них в воск, пустил в бадью с водой. Все присутствующие тут же с любопытством склонились над этой бадьей, а потом зашептали довольные:

- Плавают, не тонут… Жить будет.

- Дай Бог, чтобы не как матушка… - добавил кто-то.

- Слушай, - тронул за плечо Беклемиша Микита, - да ведь это, кажись, дочка той, что померла. Ну которая у Хайдара была…

А Беклемишу интересно было другое: впервые он видел и обряд крещения, и голую девочку. Беленькая такая, гладенькая, волосики бело-золотистые. И глядеть на неё как-то занятно. У себя же дома девочек без одежды не увидишь, даже и совсем маленьких…

Потом они сидели у Епифания, угощались горячим сбитнем и лесными орешками в меду, а поп читал им Святую книгу, о том как Бог сотворил землю, звезды, солнце и человека. Никто из троих по малости лет еще не мог задумываться о сокровенной сути творения, они воспринимали читаемое как сказку, но так как  в это верили все взрослые, то и они верили, чувствуя в сказании нечто таинственное и непостижимое. Ева сделана из ребра Адама… Беклемиша это поражало больше всего. И то же самое мулла  говорит…Значит женщина часть мужчины?  Беклемиш представлял, как Аллах берет его ребро, при этом он незаметно рукой щупал свои ребра, выбирая какое поменьше, и делает из него такую же  русскую девочку с золотистыми волосами.

 

Хайдар, узнав о крещении Глаши,  разозлился. После смерти Акулины он хотел оставить девочку у себя, но, глянув на смухортившиеся лица жены и тещи, тут же понял, что делать этого ни в коем случае нельзя. Хотя в отравлении и обвинили Аксюту, Хайдар в её вину не очень верил, подозревая мать Руфии Ямалу: что-то она повеселела после того случая… А сама Руфия для такого дела не годится – добрая слишком.

Девочка жила в русском селении у бабки, и когда случалось ехать мимо, Хайдар заезжал к ним, привозил сладости,  и ему было приятно, что Гюльнара, так он звал её, не сторонится его и даже позволяет брать себя на руки. Да и бабка Евфросинья после того, как по приказу Хайдара ей стали возить сьестные припасы, тоже подобрела. А девочка так была похожа на свою мать, что когда он брал её на руки, сердце щемило. И известие о крещении Гюльнары его задело. Сам он прежде не думал о том, чтобы сделать девочку мусульманкой, но когда узнал о крещении, сразу подумал. И возмутился. Какое право имеет этот урусский шаман соваться не в свое дело! Если он объявил Акулину своей женой, то и её дочь стала его дочерью тоже.

Однажды, приехав в селение, Хайдар увидел Епифания и подъехал к нему.

- Пифан, ты зачем мою дочь в свою веру переманил? – спросил не здороваясь.

- Здрав будь, господин, - поклонился Епифаний. – Заходи в дом, негоже такому гостю у порога стоять.

- Не хочу к тебе в гости, - зло заявил Хайдар.

Епифаний заволновался: как бы чего худого не вышло. Сам сомневался: крестить или не крестить, но не бросать же душу на поругание…

Сказал со смирением:

- Како ты веруешь, так и я единому Богу поклоняюсь.

- Врешь, шаман! У тебя другая вера, неправильная. Ты доскам молишься, а не Аллаху.

- Господь на всех один, устроение лишь человечье разное, - уперся Епифаний, мысленно ругая себя: « Уступи, дурак, уступи…» Но не уступалось.

- Врешь ты всё, шаман, врешь! – повторил Хайдар. – Гляди, если хоть раз свою дочь у твоей молельни увижу!..

И дернул повод так, что конь, развернувшись, задел Епифания, и тот упал. Хайдар, нахмурившись, глядел, как старик пытается встать, но слабые ноги не слушаются и подумал с опаской: « Нельзя все же так с шаманом…» Кивнул нукеру. Тот спешился и поднял Епифания.

А вечером как бы между прочим Хайдар сказал Бахмету:

- Не слишком ли много воли имеет урусский шаман?

- Он тебе мешает? – спросил Бахмет.

Хайдар замялся.

- Верблюд есть верблюд, слон есть слон, - сказал бек. – Так устроил  великий Аллах. И не нам судить о делах его. Знаю о твоей урусской девочке и думаю, что Пифан правильно сделал. Но когда она подрастет и ты захочешь оставить её у себя, - Бахмет выразительно глянул на Хайдара, -ты сделаешь еще правильней, приведя её к верности Аллаху.

 

ГЛАВА 35

После смерти митрополита Максима в 1305 году митрополичья кафедра на Руси пустовала три года. Галицкий князь Юрий Львович предложил для поставления на Юго- Западную митрополию волынского игумена Петра, тем самым желая придать ей полную самостоятельность. Великий же князь Михаил Ярославич собирался поставить на митрополию во Владимире игумена Геронтия. Официальное назначение двух митрополитов – одного в Северо- Восточной, другого в Юго –Западной Руси – означало бы окончательное разделение русской православной церкви, последствия которой были бы непредсказуемы. Потому греческий патриарх в Константинополе решил дело по-своему. Он упразднил Юго-Западную митрополию, а в митрополиты  «всея Руси» рукоположил в 1308 году игумена Петра, что явилось ощутимым ударом по самолюбию великого князя Михаила Ярославича.

 

-Мишенька, ты не спишь? – спросила княгиня Анна у мужа.

Она лежала, положив голову Михаилу на плечо, а он ласково обнимал её, прижимая к себе.

- Не сплю, - ответил Михаил.

Он еще с вечера пришел к супруге в опочивальню и так и остался тут до утра. Проснулся задолго до рассвета и лежал, думал. А теперь уже и первые лучи августовского солнышка в слюдяное оконце пролезли и вставать надо было бы, но не хотелось.

- А может, тебе не ходить на Москву-то? – спросила Анна.

Обоим об одном и том же думалось.

- Это как так? – приподнялся на локте Михаил. – Как же не ходить-то?

Снова лег, устроив голову супруги себе на плечо, и выдохнул:

- Теперича уже не можно… не ходить…

Как трудолюбивая пчелка с цветущих лугов носит пыльцу и нектар в пчелиную борть или непоседливый муравей по былинке да по щепочке строит  мурашиный домик, так и великий князь Михаил Ярославич заботливо растил и обустраивал свое любимое Тверское княжество.

 Тверь должна была стать самой большой, самой сильной на Руси, и она давно бы сделалась таковой, ежели бы не этот рыжий пес Юрий, который гадил и паскудил Михаилу, где только мог. Истинно пес! Бешеный! А бешеных собак убивают… Однако родич все ж… Но попади он, Михаил, ему в руки, наверняка не посмотрит, что родичи, удавит, как Константина рязанского. Да и недавняя казнь сына Константина Василия в Орде опять же без Юрия точно не обошлась….

- А может все же миром уладить? – сомневалась княгиня.

- Да как, как миром-то? – снова приподнялся на локте Михаил. – Али я не мирился, али не договаривался с ним? Так нет же, опять козни строит, опять князей и Новегород баламутит, мое право на великий стол не признает. А мне ярлык на то сам царь дал! Нет, надо кончать с Юрием. Пущай Александр в Москве сядет.

- А ежели не удастся перемочь Юрья? – опять спросила Анна.

Женское сердце сомневалось, беспокоилось, болело за любимого супруга – а вдруг? Москва ведь тоже сильна, а ратиться это не в бане березовыми веничками друг дружку по заду хлестать – то дело кровавое, смертное.

- Должон перемочь, - сказал Михаил.

Поднялся с ложницы, большой, плечистый и стал надевать порты. Анна, глядючи на него, попросила:

- Поцелуй меня…

Перед обедом Михаил позвал к себе Александра Даниловича, одного, без брата. Борису Даниловичу он не доверял: мотается, как хвост за кобылой, за старшим братом, свой удел ищет. А кликнет его Юрий, поманит, как мальчонку цацкой, какой-нибудь вотчиной, тотчас назад и убежит, не оглянется. Прошлый раз, когда в Костроме в полон его взяли, долго с ним разговор вели и соглашался Борис, что старший брат  законы не блюдёт, а как в Москву вернулся, сразу по другому заговорил: мол, принуждали меня тверские, грозились.. Что ж, предатель и есть предатель. И Александр Данилович такой же… Но этому деваться некуда, у него с Юрием никакого замирения быть не может. Слишком далеко лай их зашел, говорят, до мечей дело дошло.

Сели за широкий стол напротив друг друга. Александр прямо не глядит, делает вид, будто в оконце на голубей смотрит. Рыжий, как и все Даниловичи, глазки голубоватые, ростом и в плечах поболее своего старшего брата будет, а вот головкой, видно, послабее – иногда прям как оглобля.

- Что ж, Алексаедр Данилович, - сказал Михаил, - подоспело время-то. Пора. Полки уже сходятся. Как ты, не передумал?

- Нет, - жестко ответил Александр.- Мне с ним житья не было и не будет.

- Ну ладно, - кивнул своей большой русоволосой головой Михаил, - я тебе верю. И свое слово блюду. Но давай все же к святому кресту приложимся, Господа попросим.

Перекрестились. Поочередно подошли к распятию перед образами и поцеловали ноги Спасителя. Потом снова перекрестились и пошли в трапезную, откуда уже щами пахло из свежей капусты.

В конце августа 1308 года полки великого князя вошли в пределы Московии. Дважды подступал Михаил к городу, но московиты стойко оборонялись, нанося ощутимый урон атакующим, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не мор, который вдруг начался в войске великого князя.  Гибли и люди, и кони. И самое неприятное для Михаила – неожиданно заболел и помер Александр Данилович, и теперь некого было ставить заместо Юрия. Это был уже рок! Гнев Господний… И Михаил, человек глубоко верующий, испугался. « Что-то не то делаю, - с тоской думал он, - не понимаю, видно, чегой-то. Останавливает Господь… И тут, и с Геронтием. Говорят, новый митрополит в Киев приехал.  Ну, с митрополитом мы еще поглядим… - скрипнул зубами Михаил. – А вот от Москвы придется отказаться».

 

В начале сентября войска великого князя, грабя и разоряя все на своем пути, уходили в свои земли. В Москве по этому поводу была радость великая. Князь Юрий Данилович ликовал:

- Побили морду Михайле! А вдругорядь свой толоконный лоб сунет- вдрызг расшибем!

- Саньку жалко, - тихо вспомнил младший брат Афанасий.

- А чего его жалеть? – строго глянул на него любимец Юрия брат Иван.- Дурак!

- Истинно так, - подтвердил Юрий.

- А с Бориской как же? – спросил Афанасий.

- Коли вернется – прощу, - ответил Юрий.

Про себя же подумал: « Не прощать, а выпороть бы надобно прилюдно, как последнего смерда, дабы впредь неповадно было».

По прошествии нескольких дней Юрию доложили об уроне, нанесенном войсками Михаила. Ограблено и разорено городков и селений было множество.  « Хужее татар… - стискивал челюсти Юрий, подсчитывая убытки. – И неубранный из-за войны во многих местах хлеб погорел… К чему хлеб-то жечь?» - негодовал Юрий, злобясь на Михаила, забывая, что война есть война, и неизвестно, как бы сам он поступил в подобном случае.

И московская земля была русской, и тверская – тоже русской, и новгородская, и псковская, и все земли вокруг были русскими, и жил на этих землях один народ, на одном языке единому Богу молящийся, но когда случались свары между князьями, то дрались тут насмерть, живота не жалеючи, и грабили друг друга хлеще ворогов пришлых.

После неудачной попытки захватить Москву был заключен мир. Но вражда от того между князьями не убавилась, и ни о каком прочном замирении речи уже и быть не могло.

 

В 1311 году Михаил сделал попытку заменить неугодного ему митрополита Петра, использовав для этого  тверского епископа Андрея, обвинившего верховного иерарха Руси в симонии.* В присутствии предстоятелей церкви, князей и патриаршего посла из Константинополя обвинитель был уличен в клевете. Петр же не стал укорять клеветника, а сказал ему:

- Мир тебе во Христе, чадо! Отныне блюдися лжи, случившуюся же да простит тебе Господь.

Воистину, слова человека благочестивого и умного, хорошо понимавшего, что любой раздрай в лоне церкви приведет к неминуемой гибели государства, ибо не князья, сколь бы ни славословили их, скрепляли в то время раздробленную Русь. Сохраняла и строго блюла целостность её святая православная Церковь, как пламя свечи от ветра ладонями, молитвами своими оберегая духовное единство русского народа.

 

ГЛАВА 36

А тем временем в Орде назревали события, значение которых для тюркских народов принизить невозможно. Все больше эмиров, улусных правителей, купцов и богатых вельмож принимало веру арабов- веру Пророка Мухаммада. Все больше учение это, исходя из Аравии, Хорезма и мусульманской Булгарии, проникало в кыпчакскую степь, в горы, города, особенно по пути следования купеческих караванов, в сам Сарай, и все больше становилось убежденных сторонников величайших слов Пророка:  «Нет Бога кроме Бога…» Эпоха монгольского культа Вечного Неба и иных многочисленных верований должна была уйти с ордынских просторов. И она уходила.

Летом 1312 года хан Тохта взошел на корабль, и в сопровождении иных кораблей и лодок, а так же войска под командованием племянника Узбека, идущего следом по берегу, отправился вверх по Волге в свои русские владения. Никто не ведал  о замыслах хана: с миром ли шел он на Русь, или копытами своих коней и саблями воинов желал навести порядок среди драчливых русских князей, или еще с какой-то целью. И вскоре узнать об этом сделалось никак невозможно, ибо царь Тохта, едва отплыв от Сарая, неожиданно заболел и на десятый день пути помер.

Весть эта тут же дошла до стана Узбека, и там сразу воцарилось радостное оживление, едва прикрытое вежливыми сожалениями по поводу безвременной кончины хана. События этого ждали долгих восемь лет, тщательно готовили его. В 1309 году был убит старший сын Тохты Ильбасар, потом неизвестно отчего умер родной брат хана Бурлюк.  Яд, кинжал и деньги купцов сделали свое дело, и к 1312 году на дороге к ханскому трону осталось одно препятствие -  Тохта. Но везде в его окружении  уже сидели последователи Пророка, где тайные, а где и не скрывавшие своей веры; многие важные управленческие и воинские посты были куплены, а самому Узбеку удалось заручиться доверием хана, и царевичу было поручено командование войском.

Узбек сидел на подушках и длинными, холеными пальцами нервно разминал сухую веточку полыни, а потом нюхал свои пальцы – он любил этот терпкий запах. В шатре были еще трое: седоватый имам Эмильскари, эмир Кутлуг - Тимур и ровесник Узбека военачальник Иса. На низеньких столиках стояли напитки и еда, но никто не ел и не пил. Все, сдерживая нетерпение, ждали подтверждения известия о смерти Тохты. Сейчас ошибаться было никак нельзя.

Протяжный голос муэдзина возвестил о времени полдневной молитвы, и все четверо, совершив омовение из кувшина, принесенного слугой, опустились на колени  лицом в сторону Мекки. Имам Эмильскари негромко читал положенные молитвы, а остальные трое послушно повторяли протяжные арабские словосочетания, похожие на загадочную мелодию, будто исходящую свыше.

Было жарко. Шатер стоял на самом берегу Волги, и сквозь открытый полог была видна рябоватая поверхность воды, и иногда влажную свежесть оттуда заносило ветерком внутрь, но все равно было душно. И после молитвы все вышли наружу.

- Долго… - сказал Узбек, вглядываясь в бескрайнюю степь, где среди выгоревших от солнца, посеревших трав вилась такая же серая, пыльная дорога.

Но в тот же миг на ней показались всадники. Скрылись в ложбинке и тут же вновь появились.

- Мансур! – радостно объявил Иса.

- Он, - подтвердил Кутлуг - Тимур.

Узбек стоял, заложив руки за спину и от нетерпения покачивался на мысках, то приподнимаясь на них, то опускаясь. Крупное продолговатое лицо Эмильскари с седыми перепелесинами в черной бороде на вид осталось невозмутимым, но внутренне он волновался больше всех. « Удачно ли все прошло? – гадал имам. – Была ли на то воля Аллаха? И что дальше? Удаться ли довести начатое до конца? Ведь, если они проиграют, то многие из них останутся в степи с переломанными хребтами, брошенные на съедение стервятникам, - черными проницательными глазами имам смотрел на царевича: - Уже не мальчик… Пора, иначе будет поздно. Да поможет Аллах…»

Молодой