МЕЩЕРСКИЙ ГОРОДОК

 

 

ИСТОРИЯl

ПРОЗА

Гостевая книга

Загадки истории

КОЛЫБЕЛЬ КАСИМОВА

РАЗМЫШЛЕНИЯ

 

 

 

 

Добро пожаловать на страницы истинной истории.


История без купюр
Сайт Анатолия и Фаины Игнатьевых,членов СП России, авторов исторических романов <" Крест
Мещеры"> и <" Владетельный князь Мещерский">. Оба романа изданы за счёт авторов маленькими тиражами, читателями оценены высоко. В своих книгах авторы старались придерживаться только исторической истины(насколько это возможно). Летом 2008 года был издан небольшой сборник стихов и рассказов о современности под названием "Светлые воды Оки". В сентябре 2008 года роману "Владетельный князь Мещерский" была присуждена премия Международного фонда им. Расула Гамзатова.
При создании романа "Владетельный князь Мещерский" авторы "перелопатили" и изучили груды летописных и прочих материалов и старались твёрдо придерживаться только канвы исторических событий. Мы не искали оправданий поступкам русских князей или татарских ханов, беспристрастно подходя к оценке взаимоотношений двух народов, но одновременно с любовью отмечая постепенное их сближение, имея ввиду, что не пресловутая "толерантность", а лишь искренняя дружба соединяет людей в нашем мире.
Однако почему-то именно это обстоятельство вызвало неприятие нашей книги, когда она была предложена одному из издательств для переиздания. .
Издан небольшим тиражом новый исторический роман "На стыке времени",завершающий трилогию о древней Руси и Мещере.Предлагаем изательствам. Никаких особых материальных запросов у нас нет. 8 491 31 2 70 99 cnfhsqgjcfl@ya.ru
Смотрите также: Старый Посад

 

 

 

 

Роман «На стыке времени» воссоздаёт события, происходившие в середине XV века на стыке двух эпох: феодальной разобщённости русских княжеств, с беспощадной борьбой за власть потомков Дмитрия Донского, и последующим началом создания единого многонационального и многоконфессионального государства. Книга завершает трилогию, начатую романами о средневековой Руси и Мещёре: «Крест Мещеры» и «Владетельный князь Мещерский».

Авторы пытались смотреть на историю того времени широко открытыми глазами, как бы она ни была нелицеприятна.   

 

 

 

 

                   АНАТОЛИЙ и ФАИНА ИГНАТЬЕВЫ

 

 

 

                                 НА СТЫКЕ ВРЕМЕНИ

            

                                   Исторический  роман                                  

 

                                                                                      

 

 

                                                                                   Что делать истории?

                                                                                                       Быть добросовестной.                                                                                                                                                                                                                                                                                                      

 

                                                                                                       Браться описывать то, что                                                                                                                                                                                                                                                        

                                                                                                       она может описать, и то,

                                                                                                       что она знает – знает

                                                                                                       посредством искусства.

 

                                                                                                          Из дневников

                                                                                                                   Л.Н. Толстого

 

                                

                                           

 

 

 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Когда в едином государстве появляется много людей, жаждущих власти, тем более  имеющих уже какую-то власть, то между ними начинается борьба, в результате которой приходит или диктатор, начисто сметающий со своего пути всех соперников, или страна разваливается, а её отколовшиеся куски  становятся лёгкой добычей более зубастых империй. Так было всегда. Наверно, так будет и в обозримом будущем. Суть человека за исторический период его развития мало изменилась. Ни заветы пророков Иудеи, ни заповеди Христа, ни ученье Мухаммада так и не сподвигли человечество к жизни правильной и справедливой. Одевшись в безволосую кожу разумных существ, люди продолжают жить по животному принципу, иногда лишь используя данный им Господом дар – Разум.

 

После смерти сына Узбека Джанибека в 1357 году в Золотой Орде началась чехарда со сменой правителей, которая привела к резкому ослаблению монголо-татарского государства. Сарай начал терять контроль над своими улусами и вассальными территориями. В 1378 году на Воже был разбит Бегич, а в 1380 году татары на Куликовом поле потерпели от русских своё самое страшное поражение в истории Золотой Орды, психологический ущерб от которого оказался уже невосполнимым. Не помогли и события 1382 года, когда была взята и разграблена Москва, и русские вновь сделались данниками Сарая. Но это уже были последние конвульсии умирающей империи, окончательный конец которой был предрешён походом Тамерлана против хана Тохтамыша.

                                                                

 

                                  ГЛАВА 1

 

27 февраля 1425 года глубокой ночью в великокняжеских покоях московского Кремля никто не спал, горели свечи, и было многолюдно. После болезни, на 55 году жизни отходил в иной мир великий князь Василий Дмитриевич. Он лежал в своей опочивальне, и сам митрополит Фотий причащал и соборовал его. В соседней палате в креслице сидела Софья Витовтовна – супруга князя, со слёзным платочком в руке, однако серые глаза её были сухи, а губы плотно сжаты. Рядом стоял светловолосый мальчик лет десяти, сын Василия Дмитриевича княжич Василий. Поодаль, как стража на посту, в молчаливом напряжении ждали неминучего два боярина: любимец князя Иван Фёдорович Кобыла и митрополичий помощник Акинф Аслябятев. А прочие московские бояре находились в просторной гостевой палате. На лавки никто не садился, стояли, переминаясь с ноги на ногу, и сдержанный шепоток, как шелест берёзовых листочков от порыва ветерка, время от времени возникал то в одном, то в другом конце залы, но тут же и гас, подавленный предстоящим.

Свечник вошёл в залу со стороны княжьих покоев и пошёл тише мышки, по стеночке, оправляя коптящие свечи. Все высоченные боярские шапки   вопросительно повернулись в его сторону.

 – Что? – спросил у свечника  боярин Иван Дмитриевич Всеволожский.

Был он высок, горделивой осанки и в годах уже.

Рыжеватый свечник поклонился и молча развел руками. Лёгкий гуд прошёл по зале и стих. Но на всех лицах тревога и беспокойство: что будет потом? Кто окажется рядом с ухом десятилетнего князя? К кому обернётся Софья Витовтовна?

– Он глаза открыл, –  сказал лекарь княгине, выходя из опочивальни князя.

– Как? – с надеждой встала с креслица Софья Витовтовна.

– Не обессудь, матушка… – виновато поклонился ей лекарь.

– Надо бы в Звенигород к Юрию Дмитриевичу послать, – сказал митрополит Фотий, выходя следом за лекарем.

Грек по национальности, по-русски говорил он плохо.

– Надо… – согласилась Софья.

– Поезжай, голубчик, – кивнул Фотий  боярину Акинфу.

И, подождав, жалеючи, взглянул на княгиню своими тёмными глазами:

– Ступай к нему, матушка. Отходит.

Софья, уронив платочек,  взяла сына за руку и повела в опочивальню. И митрополит пошёл за ними. Был он весьма в теле, ходил медленно, со степенностью.

Василий Дмитриевич лежал на высоких подушках, глаза открыты, но взгляд отрешённый, невидящий.

– Услышит ли? – засомневалась Софья.

– Говори, матушка, говори, – обнадёжил её Фотий, – он теперь лучше нашего слышит.

И перекрестил всех троих своей небольшой пухленькой  ручкой.  Софья наклонилась к супругу и притянула к себе испуганного сына.

– Вот, – сказала умирающему, – сынок наш… Благослови его, батюшка.

Глаза князя едва заметно сдвинулись в её сторону. Княгиня ласково погладила желтоватую руку супруга, лежавшую на груди, и вдруг то ли от этого прикосновения, то ли просто оттого, что время уже пришло, по всему телу князя прошла дрожь, оно потянулось будто со сна и замерло, оставшись в таком положении. Несколько мгновений Софья ждала, но всё было кончено, и княгиня не выдержала, разрыдалась. Василий вырвался из её рук и бросился бежать, но в соседней  палате был остановлен боярином Кобылой.

– Ты теперь князь наш великий, – сказал Иван Фёдорович, ласково успокаивая мальчика. – Дозволь мне поклониться тебе.

И он до пола поклонился Василию. А тот смотрел на высокого, широкоплечего боярина, склонившегося перед ним, и  не понимал  ещё  значения всего происшедшего. Казалось, что  это  игра, что вот сейчас она закончится, а батюшка встанет и спросит: «Что, Васятка, испужался?»

 Софья Витовтовна, всплакнув немного, вскоре  и успокоилась. Болел супруг уже давно, и если в начале недуга она еще надеялась на  выздоровление, то под конец уже не сомневалась в исходе, хотя и по-прежнему молила Господа, ожидая чуда. Но день тому назад сделалось совершенно понятно, что чуда не будет. И потому к страшной неизбежности этой Софья успела привыкнуть.

– Надобно, чтобы Юрий Дмитриевич обязательно приехал, – с назиданием сказал митрополит Фотий.

Хотя великий стол и был завещан покойным теперь Василием Дмитриевичем своему сыну Василию, однако по древнему лествичному[1] праву наследования на великое княжение мог претендовать и Юрий Дмитриевич, князь галицкий, следующий по старшинству сын Дмитрия Донского. И это обстоятельство весьма беспокоило Фотия. Наверняка начнётся борьба за власть между князьями, стычки, грызня. «А Софья Витовтовна, – подумал митрополит, глянув на княгиню, – не уступит…»

– Василий – великий князь, – жёстко сказала Софья, как бы услышав его мысль. – А приедет Юрий или не приедет…

– Так, матушка, так, – согласился Фотий и перекрестился.

Но он не очень верил в благополучное разрешение этого вопроса. Так и случилось.  

Через несколько дней из Звенигорода вернулся боярин Акинф и сказал, что Юрий Дмитриевич, даже не приняв его и не выслушав, отъехал в Галич, но о кончине своего брата был  извещён, и потому отъезд этот надо расценивать, как неприятие поставления великим князем юного Василия.

– Пущай не примает, – сказал на это боярин Иван Дмитриевич Всеволожский. – Отец сыну завещал, право на то у Василия Васильевича, и неча пустую воду по миске гонять.

 Боярин Всеволожский лукавил: он отлично знал старый  закон наследования, но московские бояре торопились отдать княжение Василию, ибо десятилетний отрок был гораздо удобнее опытного Юрия.  К тому же это новое правило передачи власти от отца к сыну позволяло старым вельможным родам не допускать ко двору пришлых бояр, которые неминуемо последовали бы в Москву за князем Юрием. Таким образом,  вводилось прямое  наследование великокняжеской власти, которое, несмотря на сугубо личные цели людей, установивших это правило, послужило началу объединения Руси.

  Вскоре  московские бояре по благословляющей молитве митрополита Фотия  целовали крест на верность Василию Васильевичу, и десятилетний сын Василия Дмитриевича, внук Дмитрия Донского и великого литовского князя Витовта, был провозглашён великим князем.

А Юрий Дмитриевич, приехав  в  Галич, тут же начал собирать войско для похода на Москву. Известие о том, что малолетний Василий назван великим князем, возмутило его. « Софья, всё Софья, – думал Юрий Дмитриевич, – не сыну, а себе власть взяла. И грек этот, Фотий, у неё заместо прислужника. Своего боярина прислал и не с приглашением, а с требованием, чтобы я в Москву немедля ехал и признал племянника великим князем. Наверняка и Витовт благословил дочь свою и внука. А о заветах отца нашего, Дмитрия, упокой Господи душу его, никто и не вспомнил, будто никаких духовных грамот и не было, будто и самого отца не было. Всё, что  по дедине и прадедине  заповедано, разом похерили…»

И Юрий отправил в Москву посла, которому велено было сказать Софье, что право Василия на великое княжение он не признал и никогда не признает. В ответ Софья Витовтовна, посоветовавшись с боярами и желая упредить намерения Юрия, снарядила на него войско под командованием его же брата Константина Дмитриевича, дяди Василия. Но Юрий, избегая битвы, ушёл от более сильного московского войска за реку Суру, и сражение не состоялось.  Положение осталось неопределённым, и в Москве царило беспокойство: по сведениям соглядатаев Юрий Дмитриевич продолжал собирать полки. Этим положением обеспокоились и в Литве. Витовт, имевший далеко идущие планы по созданию единого литовско-русского государства под своим правлением, написал дочери, что надобно всё-таки  заключить с Юрием мир. Софья послала в Галич митрополита Фотия, который вдрызг разругался с Юрием, не пожелавшим никакого примирения, и уехал, даже не простившись и не благословив галицкого князя. Как раз в это время в Галиче началась моровая язва. Глубоко верующий и богобоязненный Юрий Дмитриевич, испугавшись  болезни и думая, что это господнее наказание, лично догнал митрополита и согласился на мир с Василием, но только до той поры, пока они не соберутся и не поедут в Орду на суд царя. Как царь решит, пусть так и будет. С того времени  между дядей и племянником установился шаткий мир, который, как «хромой стул» без одной ножки, всегда готов был опрокинуться.

 

Ситуацией на Руси тут же воспользовался дед Василия Васильевича великий литовский князь Витовт. Заключив со своим внуком договор о невмешательстве Москвы в его отношения с Псковом и Новгородом, он с большим войском, в котором были и татары из дружины  хана Улу-Мухаммеда, осадил псковский город Опочки.

Предвидя наступление литовцев, жители города построили перед воротами подвесной мост через глубокий ров, а во рву набили острых кольев. Сами же схоронились за стенами и не высовывались. Воины Витовта, не увидев никого на стенах, подумали, что жители сбежали и город пуст. И отталкивая друг друга, бросились  по мосту к воротам, желая поскорее заняться грабежом. Тогда защитники Опочек перерезали верёвки, державшие мост, и он вместе с литовцами  рухнул вниз на колья. Витовт с ужасом смотрел на происходящее, не в силах помочь своим воинам, которые погибали в мучениях наподобие мушек на иголках,. В довершение всего этого кошмара горожане взяли полон и, взойдя на стены, на глазах всего литовского воинства живьём сдирали кожу с полоняников, а у иных вырезали «срамные уды» и им же в рот вкладывали. Витовт был  потрясён и устрашён увиденным. И понимая, что теперь горожане будут защищаться отчаянно и до последнего,  не захотел губить своих людей и отошел от города. Здесь к нему из Москвы приехал посол Александр Владимирович Лыков с укором от внука и дочери, что, мол, «мы договаривались быть заедино, а ты мою отчину воюешь».  Однако  и псковитяне, а через два года и новгородцы, оставленные без военной помощи Москвы, вынуждены были заплатить Витовту в качестве отступного значительные суммы. Получив деньги, Витовт ушёл в Литву.

 

 

 

                                         ГЛАВА 2

 

– Ату его, ату! – гнал коня князь Василий Юрьевич, старший сын галицкого князя Юрия Дмитриевича, преследуя вепря, который стремительно нёсся через лужок в сторону горелого леса.

Наперерез зверю скакали ещё два всадника.

– Заворачивай его, заворачивай! – кричал им Василий, понимая, что сам он вепря не догонит.

Стоит тому добраться до завалов из обугленных стволов сосен, упавших после пожарища, и всё – уйдет. Но один из воинов успел всё-таки метнуть копьё и попал.  Раздался визг. Зверь, приостановившись на мгновение, затем снова бросился вперёд, но древко копья застряло в нагромождении обугленных деревьев, не позволив вепрю двигаться дальше.  Он встал, обернувшись в сторону преследователей, и ощетинился. Внушительные клыки торчали из его пасти.

– Бей его, бей! – крикнул князь, подскакав, и что есть силы саблей сверху вниз ткнул  зверя.

Тот пронзительно взвизгнул и вдруг, сломав древко копья, кинулся прямо под коня Василия. Конь шарахнулся в сторону, копытом попал между брёвен, рванулся в испуге, пытаясь освободиться, но не смог и, захрипев, повалился вместе с всадником.

– Князь! Князь! – подбежали к упавшему Василию спешившиеся воины и вытащили его из-под бьющегося коня. – Живой?

– Живой… – держась за ушибленный бок, ответил Василий.

С сожалением посмотрел на пытающегося встать коня, у которого передняя левая нога была сломана так, что белая кость выперла через прорванную кожу, постоял, поморщился и сумрачно кивнул одному из воинов:

– Помоги ему.

  Воин ударом сабли прекратил мучения животного и, отвернувшись от агонизирующего коня, перекрестился:

 – Прости мя грешного…

И непонятно было, у кого он просил прощения: то ли у Господа, то ли у зверя.

А Василий, плотно сжав свои красиво изогнутые губы, дождался конца агонии. Потом наклонился и словно живое ласково погладил по крупу погибшее животное. Ему подвели другого коня, и он поехал смотреть вепря, который, пробежав саженей двадцать, сдох всё-таки.

– Пудов десять, пожалуй, будет, – рассуждали воины, столпившиеся вокруг туши.

– Десять не десять, а девять уж точно, – возразил кто-то.

– Здесь на ночёвку остановимся, – приказал подъехавший князь.

И спешился. Был он высок ростом, статен и ликом хорош: темно-русый волос на голове и бороде с курчавостью, глаза карие, нахальные, для женщин опасные, и нос с горбинкой, как у греков.

Подъехали и остальные воины из дружины князя.

– Хорош! – сказал, разглядывая вепря, один из подъехавших по имени Фёдор, а по прозванию Шлепогуб.

Сын галицкого боярина, он везде сопровождал Василия, участвуя во всех его делах и забавах, которых немало было.  Василию Юрьевичу было уже под тридцать, но  он ещё не женился и слыл  заядлым гулякой и буяном.

Вепря начали разделывать.  Воин по имени Мартын, делавший это, добравшись до сердца зверя, вынул его и с восхищением показал Василию:

– Глянь-ка, князь, какова животина живучая! Копьё прямо в сердце скрозь прошло, а он, стервь, еще бегми бегал!

Но ругательное слово «стервь» было употреблено им с ласковостью.

– Тут недалече изба мерьская*, – сказал Фёдор, – может, в ней заночевать, всё лучше, чем в поле.

 Губы у Фёдора были  не толстые, а скорее даже тонкие, но когда он говорил, то большой рот его открывался и закрывался наподобие лягушачьего, и создавалось впечатление, что он шлёпает ими, за что, видимо,  и получил своё прозвание Шлепогуб.

– Как недалече? – спросил Василий.

– С полверсты всего, – ответил Фёдор, – и место сухое, на бугре.

– Ладно, поехали, – согласился Василий.

На подъезде к избе, на лесной полянке, стояли два стожка сена, а от них к жилищу шла натоптанная дорожка. Сама изба, судя по потемневшим от времени брёвнам, была давнишняя, но выглядела ещё крепкой. Из волокового оконца шёл дымок, и пахло чем-то съедобным.

– Вишь, хозяева нам  обед приготовляют, – засмеялся Фёдор.

Но в избе никого не оказалось, хотя в печи среди тлеющих углей стоял горшок с постными щами.

– Схоронились, – сказал Фёдор.

Вышел на улицу и зычно крикнул:

– Э-ге-ге! Люди добрые, выходите! Не обидим! Сам князь Василий Юрьевич тута!

 Некоторое время всё было тихо,  никто не появлялся, но потом вдалеке, среди сосен и кустов можжевельника, вдруг, как по волшебству, возник лохматый рыжий мужик и пошёл к избе. Был он бос, в овчине, надетой вместо рубахи прямо на голое тело, порты из серой дерюги, голова не покрыта.

– Хозяин? – спросил его Фёдор.

– Хозяин, – буркнул мужик, кланяясь Василию и с опаской глядя на Фёдора и  воинов.

Заметно было, что он боится, однако обеспокоенность за своё жильё и хозяйство, очевидно, пересиливала страх.

– Один что ли тут? – спросил Фёдор.

– Проходите, гости дорогие, проходите, – вместо ответа мужик отворил дверь перед Василием.

На улице воины на костре уже жарили разделанного вепря, и вскоре Мартын принёс отборные куски мяса для князя с боярином.  Помолившись, все поели. Нашлось и хмельное, выпили помаленьку. Угостили и хозяина. Тот от выпитого подобрел, однако на вопрос, с кем живёт, не отвечал, хотя по старой женской  одёжке, лежавшей на лавке и на полатях, видно было, что не один  живёт.

Вскоре стемнело, и легли спать. Хозяин постелил князю на лавке какие-то шкуры.  От них воняло, и Василий, сбросив их, не раздеваясь, лёг прямо на голые доски. К такому ночлегу было не привыкать, и вскоре князь заснул. А проснулся уже под утро  от нестерпимого зуда по всему телу и стал чесаться, не поняв сначала в чём дело. Но, послюнив пальцы, наощупь поймал на зачесавшейся вдруг щеке нечто маленькое и, поволтузив это нечто, догадался – блоха! Его грызли блохи, которых в избе с земляным полом всегда бывает в достатке, а к концу лета они плодятся в особенности.

– Черти немытые! – заругался князь вставая.

Послушал – Фёдор храпит, а у мужика на полатях тихо: то ли спит, то ли так лежит, добро свое блюдёт. Хотя брать-то у него и нечего.

Василий вышел на улицу. Предутренний августовский, росный холодок сразу заполз под рубаху, захолодил тело. По низовьям стелился туман, и избушка на возвышенности вставала из него, как сказочное диво, и будто плыла среди молочного небытия. Воины спали, набившись в шатёр, караульный, видно, тоже дремал, потому как при появлении князя выскочил откуда-то как ошалелый и бросился к Василию.

– Как? – спросил князь, усмехнувшись этой  поспешности.

– Тихо всё, княже, – ответил караульный, но, помолчав, вспомнил: – Токо давеча вроде девка прошла…

– Что за девка? – заинтересовался Василий.

– Да путём не видать было, но вроде – девка.

– И куда пошла?

– Да туды вроде, – показал караульный в сторону невидимых за туманом стожков сена.

« Наверно, там хоронятся…» – подумал Василий. И пошёл по дорожке к стожкам. Подошёл, послушал – тихо. Далёкая, скрытая за деревьями и туманом заря уже прояснивала серое небо над головой. Спать теперь не хотелось. Василий разгрёб сено и лёг в образовавшуюся мягкую постельку. Полежал немного, подумав, что сразу и надо было идти сюда  на ночлег, как вдруг рядом с ним что-то заворошилось, да так сильно, что от неожиданности он вскочил на ноги и схватился за саблю. Но тут же понял.

– А ну выходь, кто там, – приказал он, саблей трогая сено.

В стожке зашевелилось, и из сена показались руки, а затем открылось и лицо, и два испуганных светло-серых глаза  уставились на князя. Это была рыжеволосая девушка, причём совсем молоденькая, и она никак не могла быть женой того мужика, скорее – дочь. Мысль об этом мгновенно мелькнула в голове Василия, а изголодавшееся по женщине за время похода тело тут же потребовало своего, и князь, еще не думая ни о чём, удержал девицу, которая пыталась выбраться из стожка.

– Да погоди ты, – сказал он, разглядывая её.

Рыженькая… Носик маленький, а губки, губки какие… Мягкие верно…

И Василий не удержался, поцеловал эти губы, а рука его уже сама по себе нащупала упругие округлости и полезла всё ниже и ниже, и невозможно было остановить это движение. Да и не хотелось. «Лишь бы не закричала», - думал князь, пытаясь овладеть девицей.  Та защищалась молча, с отчаянием пытаясь оттолкнуть его, однако силы были неравны,  девушка вскоре ослабела, и Василий овладел ею.

– Мама… – впервые подала она голос, пискнув, как синичка, от первого его грубого прикосновения, и заплакала.

А Василий, снасильничав, даже немного пожалел эту рыженькую девочку.

– Не хнычь, – сказал он, – я тебе денег дам.

И хотел погладить её по голове, но девица   оттолкнула его руку, встала и пошла, опустив голову.

– Ну и дура! – бросил вслед ей Василий.

Проводив  взглядом, усмехнулся: молоденькая, а попка уже репкой вздёрнулась. И вкусная…  И закинув руки за голову, блаженно откинулся на сено потягиваясь.

Совесть нисколько не мучила его. Рождённый в княжеском достоинстве, Василий с детства привык к вседозволенности и совершенно искренне считал, что в насилии над простолюдинкой нет ничего плохого и что вообще все девицы именно для того Богом и созданы. «Рёбрышки мои, – любил говорить он, вспоминая слова из Писания, и смеялся: – Я их им одолжил, а теперь взад беру». Однако эта девица чем-то задела его. Что-то там внутри  души шевельнулось, и это было не то чтобы неприятно, но как-то беспокойно. И её писк: мама... Василий довольно улыбнулся, вспомнив об этом, и пожалел, что рано отпустил её.

Полежав немного, встал и пошёл к своим людям. Пора было возвращаться в Галич к отцу. Они и так уже почти месяц ходили по  лесам, собирая людей и провиант для похода на Москву. Набрали  мало-мальски пригодных для воинства страдников*, и теперь  брат Василия Дмитрий, прозванный Шемякой, с обозами вёл их следом.                                   

Уже рассвело, туман сполз к озерку, которое вдруг открылось в низине, и Василий, спустившись к воде, умылся. Потом сообща доели остатки жареной вепрятины и сразу же выступили. Рыжий мужик в одиночестве стоял у двери: ни девицы, ни других людей видно не было.

– А что, так боле  никто и не объявился? – поинтересовался Василий у Фёдора.

– Нет, князь, – ответил боярин, искоса глянув на Василия.

Он слышал, как тот ушёл из избы и потом был где-то.

– Может, этого, – он кивнул на мужика, – в вои взять?

Василий поморщился:

– Не надо. Хрен с ним…

Так и уехали.

А через два дня, ночью, Василию то ли приснилось, то ли чуть ли не наяву послышалось вдруг: «мама...» Будто та, рыжая, сказала тоненько так… Василий очнулся – темно, рукой пощупал – рядом девка лежит. Вспомнил: вчера Федька привёл. Ткнул девку в бок.

– Чего? – спросила та спросонок.

– Выдрыхлась? Теперича ступай отседова, – сказал  Василий и добавил непонятно для девицы: – Рёбрышко ты моё поганое.

А потом лежал один и вспоминал, как было там, в стожке. И думал: «Вот ведь привязалась… Может, колдунья? Ну, конечно же! Не зря рыжая. Надо будет сказать Федьке, чтобы привёз её. Хотя на кой чёрт она нужна…»

 

                                         ГЛАВА 3

 

В первой половине XV века Великое Литовское княжество достигло вершины своего могущества. Границы его простирались от Балтики на севере  и почти до  Крыма на юге, от Польши и Тевтонского ордена на западе до Новгородского, Тверского, Московского и Рязанского княжеств на востоке. Большинство юго-западных, исконно русских земель, находилось под властью татар и Литвы, которую поддерживала союзническая с ней Польша, а оставшиеся независимыми русские княжества  вынуждены были считаться с мнением Витовта. Значение Литвы было настолько велико, что Германский император Сигизмунд предложил Витовту короноваться королем Литовским.

Зимой 1429 года, на Крещение, Витовт пригласил  к себе князей и королей со всей Европы во главе с императором Сигизмундом, а также папского легата Андрея и православного митрополита Руси Фотия. Витовт был католиком, но, опираясь на воинскую силу подчинённых ему русских князей, не мог не благоволить и православию. На съезд приехал и четырнадцатилетний внук Витовта московский князь Василий Васильевич.

Съезд для коронации  состоялся в Луцке. Этот древний русский город, расположенный на обоих берегах реки Стырь, прежде являлся столицей Луцкого княжества, но в 1320 году был захвачен Гедимином и стал литовским владением.  В Луцке находилась одна из резиденций Витовта.

Съезд продолжался почти два месяца.

Никто, кроме влиятельного в Польше краковского епископа Збигнева Олесницкого,  не возражал против коронации Витовта. Однако  Литва, несмотря на своё могущество, находилась в вассальной зависимости от Польши и выплачивала ей огромную дань. Потеря такого данника нанесла бы весомый ущерб как самой Польше, так и финансовым интересам католицизма. К тому же в случае полного отделения  Литвы от Польши, возникала опасность еще более близких отношений Витовта с православной Русью, а это уже было не только невыгодно, но и опасно. Олесницкому после очередного спора с Витовтом удалось уговорить своего  короля Ягайло тайно уехать из Луцка. Этим поступком все были возмущены, но съезд пришлось отложить.

В начале 1430 года съезд по коронации Витовта повторился в Троках.  Император Сигизмунд не смог приехать, но выслал корону. Олесницкий опять уговаривал Витовта не принимать сан Литовского короля, а вместо того даже предложил  корону Польши. Однако Витовт  отказался, желая быть только королём Литвы. Тогда по приказу Олесницкого  корону в дороге перехватили и распилили на части. Восьмидесятипятилетний Витовт как раз в это время упал с лошади и заболел.  Очевидно, к этой болезни прибавилась и неудача с коронацией, и  14 октября великий князь  умер. После него литовский престол занял дядя Витовта Свидригайло, который доводился свояком  Юрию Дмитриевичу галицкому.

 

 

 

                                                 ГЛАВА 4

 

В начале зимы 1429 года к Галичю пришли  татары, город не взяли, но разграбили и пожгли множество деревень и городков в округе. Москва сначала на действия татар никак не отреагировала, и Юрий Дмитриевич подозревал, что это нападение не обошлось без участия Софьи Витовтовны.

– Отец её в друзьях с Махметем, – говорил он, – а яблоко от яблони недалече падает. Ляхи они и есть ляхи.

– Матушка у неё из православных, – осторожно напомнил князю игумен Успенского монастыря Паисий.

Матерью Софьи была смоленская княжна Анна Святославна.

– Да она  рожей в отца, – возразил Юрий, – и повадками.

Паисий огладил свою седую, раздвоенную на концах бороду и промолчал.

Разговор происходил за обеденным столом во дворце князя. Присутствовали галицкие бояре и все три сына Юрия Дмитриевича: оба Дмитрия и старший  Василий.

– А татары-то вроде не Махметевы, – заметил Василий, –  Махмут-Хозя вроде из Булгарии*.

– Всё едино, – заключил Юрий Дмитриевич.

День был постный, и потому за едой не засиделись. Вскоре игумен Паисий поднялся для послетрапезной молитвы, и следом за ним все повторили слова благодарения Господу « за хлеб наш насущный». Юрий Дмитриевич, одевшись, вместе с сыновьями вышел на крыльцо проводить бояр и игумена. Он всегда относился к своим боярам с уважением и благожелательностью, а теперь, когда шла борьба за великий стол, это было особенно необходимо. Юрий дождался, пока игумен Паисий  сядет в сани и  отъедет вместе с боярином. Им было по пути: Успенский монастырь располагался на земле этого боярина.

 Княжеский дворец стоял на высоком холме  Столбище. Князь задержался на крыльце и взглядом проводил удаляющиеся сани. Сверху далеко было видно.

Уже наступали скорые на шаг зимние сумерки. Подмораживало. Казалось, что наезженная дорога на белом снегу отдаёт в синеву. По льду Галицкого озера цугом ехало несколько саней, на посаде у Подола среди останков сожжённых татарами изб одиноко возвышался Спасо-Преображенский собор, а верстах в трёх от города была видна монастырская церковь Успения Богородицы. Храмы татары ограбили, но рушить не стали – побоялись, видно, русского Бога.

 «А вот людишкам худо будет, – думал Юрий Дмитриевич, возвращаясь во дворец. – Кто успел жито схоронить, те ещё перезимуют, а кто не успел, тем каково? А тут ещё, не дай бог, мор сызнова начнётся. Как пришёл лета три-четыре тому назад с немец, так по Руси и гуляет: то в одном месте, то в другом…»

– Как там, в Звенигороде, – спросил он у старшего сына Василия, – болести нету?

– Пока нету, – ответил Василий и добавил с ехидцей: – Ежели Софья Ваську не хоронит, значит, тихо.

И засмеялся, и братья засмеялись. Все знали, что года три тому назад Софья Витовтовна, опасаясь моровой болезни, не позволяла сыну выходить из Кремля, и великий князь просидел во дворце безвылазно с осени до Рождества.

– Ты когда к себе едешь? – прервав весёлость сыновей, спросил Юрий у Василия.

– Дня через два, верно.

Вотчиной княжича Василия Юрьевича был Звенигород с сёлами.

– Пошли кого-нибудь в Москву, – сказал Юрий, – пусть вызнают, не собирается ли князь к Махмету.

А сам подумал: «Махмет теперь утвердился в Сарае, и можно было бы самому наперёд Василия в Орду пойти, да  Фотию  слово дал. Нет, пока идти в Сарай нельзя».

– Почивать пора, – вздохнув, сказал он.

И, перекрестив сыновей, проводил их взглядом: все рослые, ладные, и все уже не мальчики, а не женаты. Избаловались на вольном выпасе. Правда старший, Василий, тридцати лет от роду, был уже раз женат на дочери боровского князя Ярослава Владимировича, да она вскоре померла от мора. Младший, Дмитрий, двадцати трёх лет, и пригож, и ликом красен, но вот незадача – лунная болезнь в нём: бывает, сонный по ночам ходит. Может, потому и не женится. А средний – тоже Дмитрий, по прозванию Шемяка, здоров, но жениться пока не желает, а двадцать седьмой годок уже пошёл.

На следующий день к полудню Василий Юрьевич со свитой проезжал по базару. Солнечно было, колючие искорки по белому снежку бегали, и подморозило знатно: из пасти коней пар валил, у мужиков усы с бородами все заиндевели, а иные бабы от холода в  платы по самые глазки повязаны. Но всё равно на базаре весело: шум, гам, продавцы наперёд других свой товар выказать стараются.

– Подходи, покупай, задарма отдаю! – кричит небольшого росточка мужичок в свалянной заячьей шапке, расхваливая старого жеребца. – Сам бы ездил, да не могу.

– Это пошто же ты не могёшь? – останавливается возле него заинтересовавшийся мужик.

– Ежели конь тебе нужон, скажу – пошто, – кося на него чёрным жуликоватым глазом, отвечает продавец. – А ежели не нужон, то ходи своим путём, не мешай людям.

– Конь завсегда нужон.

– А коли нужон, деньги кажи.

– Нет, ты говорь сначала.

– Сбитень, сбитень! Горячий сбитень! С пылу, с жару! – вклинивается женский голос.

– Лихоманка на тебя! Ты чего мне суёшь? – ругается на кого-то другая женщина.

И там смеются.

– Так пошто ты сам на нём ездить не могёшь? – не отстаёт от продавца настырный мужик.

– А он мне свет застит, – хитро улыбаясь, отвечает продавец, уже понявший, что перед ним не покупатель.

– Как это так? – недоумевающе глядит на него голубоватыми глазками мужик.

– А вот, как сяду на коня, так ничего и не зрю, – прячет улыбку в  усах продавец.

Возле них, заинтересовавшись разговором, останавливаются ещё несколько мужиков.

– Это пошто же ты не зришь? – ещё более удивляется мужик.

– А  у меня очи на заду – хочешь, покажу? –  берясь за порты, отвечает  продавец под всеобщий хохот.

– Сбитень! Сбитень!

– Пирожки! Пирожки! Горячие! – вдруг подхватил звонкий голосок, явно молодой, девичий.

И голосок этот почему-то заставил Василия придержать коня и поглядеть – кто там кричит так. Девица в старой, вытертой кацавейке из овчины, великоватой для неё, стояла к нему спиной, разговаривая с покупателем. Но бывшая с ней рядом баба, продававшая сбитень, толкнула её: мол, гляди – князь. Девушка обернулась, и Василий сразу узнал – та, рыжая! И она, видно, узнала его, потому как вдруг засуетилась, забеспокоилась.

– А с чем, красна девица, твои пирожки-то будут? – спросил Василий, подъехав к ней.

– С визигой, – поклонилась девушка.

И быстро глянула на него. Глаза серые и не бог весть какие крупные, но ясные и прозрачные, как осенний воздух, и будто всё в них видать до самого донышка, а что видать – непонятно. И щёчки от мороза розовые, и вся она такая ядрёненькая, такая свеженькая, что как яблочко хрусткое, прежде чем съесть, его поцеловать охота.

– А вкусные пирожки-то? – спросил Василий.

– Сладкие… – ответила она потупившись.

– Слаще, чем ты? – пошутил он.

Девица молчала.

– Да ты не серчай на меня, – лишь им двоим понятное сказал Василий негромко.

Она поджала губки. Ах, какие губки! Василий вспомнил то раннее осеннее утро в стожке и её жалобное: « Мама…»

Cладкие, говоришь? – улыбаясь, спросил он. – Я беру всё!

И велел заплатить вдвое. Девушка молча поклонилась, передавая слуге Василия туесок с пирожками, для тепла завернутый в старенький убрус.

– Да ты молви чего-нибудь, – улыбаясь, попросил Василий, – давеча вон как тебя слыхать было.

– Благодарствую, – тихо сказала девица.

– Узнай, где она живёт, – велел Василий Фёдору, когда они выехали с базара.

– Привезти? – спросил Фёдор.

– Нет, не трожь пока.

Василий с удовольствием вспоминал тот стожок, но теперь насильничать не хотелось.

Вечером Фёдор доложил, что девицу звать Зорька, а живёт она у своей тётки на посаде.

  Она что, насовсем в Галич переехала? – спросил Василий.

– Это мне неведомо, – ответил Фёдор.

– Ну и дурак, – заругал его Василий.

А утром следующего дня сам поехал на посад. Вспомнил старую линючую кацавейку на ней и бросил в сани лисью шубку в качестве подарка: решил забрать девицу к себе в Звенигород. Однако в избе, на которую ему указал Фёдор, Василия ждало разочарование: хозяева сказали, что Зорька  с рассветом уехала на попутных санях с рыбарями, которые ершей в бочках привозили. Василий разозлился на Фёдора:

– Ты пошто её вчерась не привёз?

– Помилуй, князь, – возразил Федор, – ты же сам не велел.

– Ладно, – согласился Василий, – тогда поезжай, догони  рыбарей и привези её мне.

Федор вернулся уже к вечеру, но без девицы. Рыбарей он догнал, однако оказалось, что при выезде из Галича девицу встретил какой-то мужик на санях, и она пересела к нему. Василий, не привыкший сдаваться, послал людей к дому Зорьки. Но и тут вдруг обнаружилось совсем неожиданное: вернувшиеся воины сказали, что на месте избы пепелище – сгорело всё.  Люди в окрестных деревеньках  о пожаре слыхали, но куда  подевались погорельцы, никто не знал. И Василий, поискав ещё девицу в окрестностях Галича и не найдя, вынужден был смириться. Однако «рыженькая», как теперь мысленно он называл её, нет-нет, да и вспоминалась. Почему – он и сам не понимал.

 

                                           ГЛАВА 5

 

Лето 1430 года выдалось на Руси небывало жаркое и засушливое. С весны совсем не случилось дождей. На корню сгорело жито и все травы на лугах, высыхали озера и реки, в озёрах снула рыба,  начались пожары. Пылали леса и торфяные болота,  едкий дым и чад висели в воздухе иногда так густо, что делалось темно и нечем было дышать. Люди задыхались, а многие, в особенности старые и хворые, гибли от удушья. В церквях молились о дожде, прося у Господа  милости, попы говорили, что за грехи это наказание, за грехи… Однако никто не знал, за какие же грехи пришла такая напасть на землю русскую, чем провинились и без того нищие, затюканные татарами и своими же князьями и боярами, люди её перед Богом. Из-за неурожая начался голод, и многие крестьяне снимались с насиженных мест и шли поближе к городам и боярским усадьбам, возле которых можно было хоть как-то прокормиться, ибо князья и бояре всегда жили в сытости.

 

– Зачем ты так сделал? – отчитывал великий хан Улу-Мухаммед* своего зятя Айдара. – Туман гордыни застлал солнце твоей души, и ты совершил неподобающее для правоверного.

Хан в синем халате сидел  перед низеньким столиком с едой и едва сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь ещё более резкое.

Айдар, молодой человек лет двадцати пяти, расположился напротив  и терпеливо слушал.  Он со своей дружиной только что вернулся из литовских земель, где, пограбив селения вокруг города Мценска, пытался взять и сам город, но неудачно. И тогда пошёл на хитрость: клятвой якобы для переговоров выманил за ворота мценского воеводу Григория Протасьева. Но тут же нарушил клятву и полонил Григория с сопровождавшими его людьми, желая потом получить выкуп за такого ценного полоняника. И сейчас, выслушивая тестя, Айдар не очень понимал, за что тот ругает его: добыча есть добыча, и все способы хороши. А клялся он понарошку. Что же здесь худого?

– Пришли мне этого уруса, – приказал Улу-Мухаммед.

«Как с мальчиком…» – с раздражением сжал губы Айдар, выходя из шатра.  Улу-Мухаммед, проводив его взглядом, подумал о том, что нравы в Орде за последние годы сильно переменились и не в лучшую сторону. После смерти его деда Тохтамыша всё пошло наперекосяк. Никто уже не соблюдал законы великого Чингис-хана, многочисленные его потомки любыми способами рвались к власти, не понимая при этом, что таким образом разрушают и сами устои этой власти. И неудивительно, что многие, прежде подчинённые народы, стали выказывать непокорность, а у Орды уже не хватало сил, чтобы удерживать их в послушании.

После победы над Бараком Улу-Мухаммед начал было наводить порядок, но чувствовал, что не очень это получается: эмиры и беки  привыкли к вольнице и не желали никакой власти над собой, каждый мнил себя царём и хотел жить по-своему.

Григория Протасьева ввели в шатёр, и он опустился перед ханом на колено.

– Садись, – по-русски сказал Улу-Мухаммед.

 Кивнул баурчи*, чтобы тот подал еду. Григорий с благодарностью сел напротив.

– Ты мой гость, – ободряюще улыбнулся ему Улу- Мухаммед. – А гость должен быть сыт. Ешь.

По приезду в ставку Григория уже накормили, однако из уважения к хозяину он взял кусок варёной баранины и, макнув его  в солёную воду в стоявшей на столике плошке, стал жевать, нехотя, с усилием, потому как мясо было не очень проварено. А искоса поглядывал на хана: впервые видел царя. Рослый, телом крупный, морда не круглая, и серенькая бородёнка, хотя и редковата, но  не хвостиком, а вот глазки вразбег – могол как могол.  Говорят, он с Крыма… Встретил хорошо, но чего хочет?

– Я тебя отпущу, – сказал Улу-Мухаммед, будто услышав его мысли.

И замолчал, явно ожидая, когда гость прожуёт мясо. А оно никак не прожёвывалось, и лоб Григория покрылся испариной: вспомнил вдруг рассказы бывалых людей, что будто бы по монгольским законам подавившегося вытаскивают через нору, прорытую под стенкой шатра, и тут же убивают. Григорий решительно взял чашу с кумысом, с усилием заглотал так и недожёванную баранину и залпом  выпил всё до дна. И слава богу – проскочило.

Хан едва заметно усмехнулся.

– А что, – спросил он, – князь Швидригайло сильнее Витовта будет?

Говорил он, мешая русские и татарские слова, но Григорий знал татарский и понял.

– Свидригайло, великий государь, теперь мой князь, –  ответил он, – а может ли раб обсуждать своего повелителя?

– Яхши*, – благожелательно улыбнулся Улу-Мухаммед, –  когда увидишь князя, скажи ему, что великий царь желает, чтобы стрелы и копья наших воинов никогда  не встречали друг друга.

И хан с почётом отпустил Григория Протасьева и его людей  в их отчину.

 

                                        ГЛАВА 6

 

Последнее время цари в Орде так часто менялись, что не успевала весть о восшествии на престол очередного правителя дойти до Москвы, как уже новый успевал согнать своего предшественника. По разным причинам, в том числе и по этой, ни Василий, ни Юрий в Орду не торопились. К тому же  богобоязненного Юрия Дмитриевича сдерживала и клятва, данная митрополиту Фотию. Но 2 июля 1431 года митрополит Фотий скончался, не было уже в живых и могущественного Витовта –  деда Василия Васильевича, и Юрий Дмитриевич объявил, что  разрывает договор со своим племянником. К тому времени в Орде  довольно прочно воцарился Улу-Мухаммед, и в Москве решили, не мешкая, ехать к хану.

15 августа, на праздник Успения Богородицы, отстояв литургию, великий князь велел отслужить молебен Пресвятой Деве и великому чудотворцу Петру, всплакнул перед тем неведомым, что предстояло ему в «поганом» Сарае, велел раздать вспомоществование церквям, монастырям и милостыню нищим,  и, отобедав на свежем воздухе, на зеленом лугу перед Симоновым монастырём, благо погода стояла солнечная, отправился с дружиной, боярами и подарочными обозами к царю. 8 сентября, на праздник Рождества Богородицы, и Юрий Дмитриевич, тоже помолившись, поехал следом.

В октябре Улу-Мухаммеду доложили о приезде русского князя Василия московского.

– Не имея согласия со своим дядей, князь Василий решил отдаться на твой суд, верный и справедливый, – сказал хану московский даруга* Мин-Булат.

Он сопровождал юного князя в Сарай, и его благожелательность к Василию Васильевичу была подкреплена соответствующими подарками.

– А что его дядя? – поинтересовался Улу-Мухаммед.

Хан сидел на персидском ковре за низеньким столиком в окружении своих  карачи* из четырёх родов: ширин, барын, аргын и кипчак. Старший баурчи, родственник хана почтенный Удэгэ, стоял сбоку, следя за младшими, подававшими еду на столики, поодаль ждали приказаний слуги. Посреди шатра  в очаге, потрескивая, горели сухие поленья. Шатер этот, сделанный ещё ханом Тохтой прямо внутри дворцового здания, был повреждён при изгнании из Сарая хана Барака, но Улу-Мухаммед велел восстановить его.

– Его дядя  на пути к тебе, великий хан, – ответил Мин-Булат.

Он был родственником хана и сидел с ним за одним столиком, напротив него. Несмотря на невысокий рост, голос у Мин-Булата был басовитый, и он старался говорить негромко.

– А что ты сам думаешь об этом? – спросил Улу-Мухаммед.

– Молодой князь всегда был послушен тебе, мой повелитель.

– Князь или его мурзы? – усмехнулся хан.

– Его мурзы верны тебе, государь.

– Яхши. Возьми обоих урусов к себе и окажи им уважение, – сказал Улу-Мухаммед.

Вскоре в Сарай приехал и дядя Василия Васильевича Юрий Дмитриевич. Обоих взял в свой улус Мин-Булат. Василию и его боярам был предоставлен тёплый просторный дом, а Юрия Дмитриевича поместили в маленьком саманном домике, боярам же его и вовсе пришлось жить в вежах-шатрах. А уже и на юге подул стылый ветер, и в воздухе закружились пушистые и мягкие, но отнюдь не тёплые, снежинки. Правда, пока ещё они таяли, но по всему чувствовалось, что и мороз уже не за горами. Юрий Дмитриевич испросил у Мин-Булата разрешение жить в Сарае, в русском квартале, где у него были друзья, но в том ему было отказано.

– Царь приказал вам обоим быть в моём улусе, – сказал Мин-Булат Юрию Дмитриевичу.

А придя в гости к князю Василию, посмеялся басовито:

– Хвост от кобылы он получит, а не ярлык!

– Да и нет у него на то никаких прав, – поддержал своего князя боярин Иван Дмитриевич Всеволожский, сопровождавший его в поездке. – Ежели  сам отец – великий князь, сына благословил, то о чём спор может быть?! Дядей много, а сын – один!

– Думаешь, получится? – спросил его Василий, с надеждой глядя в рыже-зеленые, котовские глаза боярина, нервно грызя при этом заусенец на мизинце.

Князь вырос, раздался в плечах, прежде совсем светлые волосы его слегка потемнели, а на верхней губе наметилась дорожка будущих усов. Василию шёл шестнадцатый год, и если пять лет тому назад, после смерти отца, он не знал, что ему делать с полученной властью,  полагаясь во всем на матушку и бояр, то теперь  освоился и обучился приказывать, однако некоторая неуверенность ещё сохранялась в нём.

– Получится, всё получится! – убеждал его Всеволожский. – Я для тебя, князь, всё сделаю. Скоко уже подарков дадено: Мин-Булат и Айдар  за нас и главная хатун* – тоже.

– И царю подарки отправили, – напомнил Василий. – А пошто он к себе не кличет?

– Такая уж у них обычка, – вздохнув, ответил Иван Дмитриевич, – ждут, чтобы, значит, верх свой показать. Но терпеть надобно, князь. С этим уж ничего не поделаешь.

 Время шло и шло, уже снег выпал, с северной стороны и морозцы пожаловали, а в Сарае по-прежнему молчали. Но тут вдруг из Крыма приехал великий князь ордынский Ширин-Тегиня. Князь этот, из влиятельного рода ширин,  имел довольно сильное войско, и потому был в большой милости у хана, за что вельможи Улу-Мухаммеда и не любили его, и побаивались. Оказалось, что Ширин-Тегиня хорошо знаком с князем Юрием Дмитриевичем и, некоторое время побыв в Сарае,  почти силой отобрал у Мин-Булата пятидесятипятилетнего князя.

– Они не любят тебя, – сказал Тегиня Юрию, – а я тебе добуду ярлык. Поедем ко мне.

И увёз Юрия Дмитриевича с собой в Крым на зимовку.

После их отъезда Мин-Булат засомневался: хотя и получил он от князя Василия хорошие подарки, и это было весьма приятно и прибыльно, однако явно выступить против могущественного Ширин-Тегини всё-таки было опасно.

Неуверенность его сразу же почувствовал боярин Всеволожский и забеспокоился: как бы Мин-Булат с Айдаром взад не попятились. И стал обхаживать обоих, говоря им:

– Тегиня помимо вас к царю слово имеет, и ежели по Тегинину слову царь даст великое княжение Юрию, то тогда вы-то что?

Эти слова больно кололи самолюбие ханских вельмож, и в разговорах с ханом они стали убеждать его, что молодой князь  лучше старого князя Юрия и что княжение Василия законно, потому как он по завещанию своего отца стол получил.

Улу-Мухаммед усмехался, слушая их речи, но молчал пока. Он понимал, что кроме уязвлённой гордыни, оба не хотят ещё большего возвышения Ширин-Тегини. Хан и сам этого не хотел. К тому же из Хаджтархана* приходили дурные вести: Гияс-эд-дин и Кичи-Мухаммед собирали тумены, намереваясь идти на Сарай. И потому обижать Ширин-Тегиню было нельзя: без его войска никак не обойтись.  Что же касается этого юного князя, то с ним до сих пор спокойно было, а каков опытный Юрий – неизвестно ещё.

И хан решил отложить суд между русскими князьями до весны.

Пришлось ждать. И это ожидание, несмотря на очевидную благожелательность ханских вельмож к великому князю, было так беспокойно и томительно, что от постоянного волнения Василий Васильевич до мяса изгрыз все ногти на пальцах, а при воображении о возможном худшем повороте событий иногда даже слёзы обиды проступали на его глазах. И тогда он молился, а потом брал платочек и сморкался, делая вид, что просто осопливелся. Иван Дмитриевич по-отечески успокаивал Василия, с неприязнью думая, что князь не по-княжьи слезлив и духом слаб, однако пока рядом нет Софьи,  слабость эту можно и использовать. И боярин не преминул так и сделать, выторговав у юного князя обещание, что ежели он, Иван Дмитриевич, выхлопочет у царя ярлык на великое княжение, то быть ему тестем великого князя. А Василий Васильевич, давая такое обещание, вовсе и не беспокоился – выполнит он его или нет,  потому как теперь важен был лишь царский ярлык и ничего более. А вот когда всё образуется,  тогда матушка и решит. Хотя дочку боярскую Василий несколько раз видел, и она ему даже приглянулась. Пышненькая такая, мякушка…

Иван  Дмитриевич старался изо всех сил: ездил то к царским жёнам, то к чиновникам и всем раздавал подарки, познакомил Василия  с царскими сыновьями, а двое из них, Касим и Якуб, братья от одной матери, некоторое время даже гостили в русском стане и были щедро одарены и обласканы.

Весной из Крыма вернулся Ширин-Тегиня с Юрием Дмитриевичем и вскоре состоялся суд.

 Суд проходил в тронном зале в присутствии сыновей хана, Ширин-Тегини, приехавшего с Юрием, и вельмож. Битакчи* одну за другой брал у Юрия Дмитриевича  грамоты и, с поклоном приблизившись к царю, сидевшему в тронном кресле, читал их. А оба князя после коленопреклонения были милостиво посажены ханом на подушки. Прошли те времена, когда царь мог позволить себе держать русских князей на коленях в продолжение всего приёма. Теперь от русских во многом зависело и само ханское благополучие.

– Это бумаги отца твоего? – выслушав чиновника, спросил Улу-Мухаммед у князя Юрия Дмитриевича.

– Да, господин, –  склонил седую голову Юрий.

« Старый и, наверно, хитрый», – подумал Улу-Мухаммед, переводя взгляд с Юрия на молодого безбородого Василия, а потом – на хмурое лицо Ширин-Тегини.

К трону вела трехступенчатая мраморная лестница с широкими, застланными коврами ступенями, на которых лежали подушки для сидения. На самой верхней ступени расположились три сына хана: старший – Махмуд и два его брата, уже хорошо знакомых Василию. У  Касима верхняя губа была заметно раздвоена, за что его прозвали Трегуб, и он, видно, стыдился этого, потому что постоянно держал  руку у рта, лишь изредка опуская её,  а Якуб,  черноволосый и смешливый, сверкал на Василия искорками тёмных, как угольки, глаз и даже вроде бы строил князю рожицу, на что тот переводил  взгляд на скуластого Мин-Булата, сидевшего  с Айдаром и Тегиней на второй ступени тронной лестницы, а потом косил  вбок на стоявшего на коленях Ивана Дмитриевича Всеволожского: выручит боярин али нет?  А ну как царь ярлык дяде отдаст?

– А что скажет коняз Василий? – спросил хан.

Василий, наученный боярами, как и что надобно говорить, хотел было отвечать, но Иван Дмитриевич Всеволожский опередил его.

– Государь наш великий царь, – обратился он к хану, – дозволь мне, слуге князя своего и ничтожному рабу твоему, заместо моего князя слово молвить.

Улу-Мухаммед кивнул.

– Великий государь! – начал Иван Дмитриевич. – Князь Юрий показал тебе мёртвые грамоты отца своего и хочет по этим грамотам, по слову давно умершего, взять великое княжение. Но, государь, разве, когда какой-то человек говорит, что завтра взойдет солнце, и оно восходит, это совершается по воле того человека? Разве не сам Всевышний, как и ты, великий государь, повелевает своим улусом?  Мой же князь просит стола своего  по твоему слову и желанию, по ярлыку твоему. Князь мой уже какой год сидит на своем столе, тебе, господине наш, за милость твою низко кланяясь. И ведомо тебе, государь, что от улуса того при князе Василии Васильевиче нет тебе убытка, а лишь прибыток один. Помилуй, господине, слугу своего, рассуди по слову своему.

Говорил боярин, а сам исподволь поглядывал: «Как оно – глотает  царь али нет? Вроде бы проглотил – нахмурился…»

Ширин-Тегиня, предупреждённый постельничим хана Усеином, своим родственником, о том, что царь склоняется к отданию ярлыка Василию и что было бы неразумно противоречить этому, сидел и молчал.

 Слова велеречивого русского боярина  подействовали на хана, и ярлык был отдан князю Василию. А для успокоения самолюбия Ширин-Тегини Юрию Дмитриевичу в дополнение ко всем другим его городам был пожалован  Дмитров, после смерти  Петра Дмитриевича по закону, как выморок*, принадлежавший Василию. Улу-Мухаммед  велел Юрию Дмитриевичу вести в поводу коня своего племянника, но Василий Васильевич, стыдясь такого унижения  родного дяди, благоразумно отказался от этого. Однако редко кто из людей, проиграв что-либо другому, остаётся доволен этим.  Юрий Дмитриевич был взбешён решением царя, посчитав его незаконным и несправедливым, и, как только появилась возможность уехать из Орды, тотчас уехал.

Обласканный ханом Василий Васильевич, год пробыв в Сарае, в сопровождении  посла Мансырь-Улана  приехал в Москву, где 5 октября  татарский царевич торжественно посадил шестнадцатилетнего князя на великокняжеский трон.

В тот же вечер, после молебна и присяги, данной Василию боярами и служилыми людьми, в горницу к утомившемуся за день князю пришла матушка Софья Витовтовна. В последнее время она заметно похудела, но от этого выглядела даже свежее и лучше прежнего. С порога цыкнула на слуг, чтобы вышли, и, улыбаясь, объявила:

– А я тебе невесту нашла.

– Устинью? – сразу заинтересовался Василий, вспомнив своё обещание Всеволожскому.

– А зачем нам Всеволожская Устинья? – возразила Софья Витовтовна. – Рохля. Есть девицы и покраше.

 Поглядела на сына: вырос, скоро борода с усами появятся, но не мужик ещё. И ликом не в отца, а в неё скорее.

– А кто, матушка?

– Дочку князя Ярослава Владимировича* видал?

– Из Кошкиных что ли?

– Ну да.

– Так она мала ещё.

– А ты когда её видал?

– Ну по той весне, кажись…

– Так ты теперь погляди! Завтра она тут будет, я тебя кликну.

На следующий день Василий, спрятавшись в потайной комнате, в глазок поглядел на Марью и не сразу узнал её, и очень удивился – как это  из голенастой девчонки вдруг такая девица образовалась! И стройная какая! А ходит как! Сама матушка её по зале водит для него, для показа. А коса-то, коса! Целая косища! Волос в золото отдаёт. И личиком хороша, и ножками в сапожках красных этак волнительно цокает: цок-цок… Правда, Устинья всё-таки лучше, но с матушкой не поспоришь.

И в тот же вечер Василий Васильевич, помолившись в домовой церкви, согласился с матерью, ибо мужское естество уже требовало своего, а редкие вороватые утехи с дворовыми девками всё-таки грешны были.

 

                                      ГЛАВА 7

 

Василий Юрьевич и брат его Дмитрий Шемяка с дружиной ехали из Галича в Звенигород. Уже приближались к Костроме.

Было начало июля, середина дня. Дорога шла через лес. Только что прошёл тёплый грозовой дождь, и с деревьев ещё капало, но уже выглянуло солнышко, и на открытых местах от земли парило.

– Пожалуй, опять дождь соберётся, – заметил Дмитрий.

– А чего он мытится? – продолжая прерванный этим замечанием разговор об отце, сказал Василий. – Хрен бы с ним, с Васькой, – сидит и пущай сидит.

Речь шла о великом князе Василии Васильевиче и батюшке их, Юрии Дмитриевиче, который собирал полки для похода на Москву.

– Да ведь нахрапом Васька на стол сел, – сказал Дмитрий, – не по правилам. Вот батюшке и обидно.

– А думаешь, ежели стол в Москве взять, долго  на нём усидишь? – повернувшись к брату, сверкнул на него карими  глазами Василий. – Бояре московские вмиг сожрут. С потрохами… А косточки выплюнут.

– Это – так, – согласился Дмитрий.

Был он среднего роста, в отца светловолос и голубоглаз, и мало походил на своего кареглазого и горбоносого старшего брата, разве лишь одна общая страсть к любовным утехам объединяла их. Дмитрию шёл уже тридцатый год, но как и Василий, которому перевалило на четвертый десяток, он тоже еще не женился  и никакой тяги к женитьбе пока не испытывал. Просто так было заведено, что надобно жениться  и наследника заиметь.

– Вот и я об том же, – в раздумье  сказал Василий.

– И Свидригайле ляхи под зад дали, – заметил Дмитрий.

В 1432 году свояк и побратим Юрия Дмитриевича великий литовский князь Свидригайло был свергнут с престола, и в его владении осталась лишь небольшая часть восточных литовско-русских земель с центрами в Луцке и Волыни.

– Свидригайло – вояка никудышный, – сказал Василий. – От татар бегал и от ляхов утёк.

Впереди, возле развилки дорог, показалась изба, возле неё валялась опрокинутая телега, и какие-то вещи были разбросаны вокруг. Два человека ходили, подбирая эти вещи, а третий стоял и безучастно смотрел на них. Любопытный Фёдор Шлепогуб поскакал вперёд – узнать, что там, и тут же вернулся.

– Купца облегчили, – сказал он и усмехнулся не без удовольствия: – Из московитов…

– А кто? – спросил Василий.

– Говорит – татары.

– Откуда тут татары? – удивился Василий.

Люди, собиравшие вещи, увидев княжескую дружину, склонились в поклоне. Сам купец, небольшого роста пузатенький мужичок, без шапки и в расстегнутом кафтане стоял прямо в середине лужи, натёкшей от грозы и, видно, давно уже промок, однако не замечал этого.

– Кто тебя так? – спросил  Василий, сверху глядя на круглую и ровную, словно аккуратно выстриженную тонзуру, плешь на голове купца.

– Похоже татары, батюшка князь… – опустился перед ним на колени купец.

Причём, если коленками он достиг почти сухого места, то сапоги его так и остались в луже.

– Верно ли, что татары? – спросил Василий.

– А может, и не татары... – засомневался купец. – Спаси, батюшка князь, – дрожащим голосом  промолвил он, с надеждой снизу вверх взглядывая на князя  небольшими серенькими глазками.

На щеках его были грязные следы и потёки. «Плакал что ли?» – подумал Василий, и ему даже сделалось жалко купца.

– Много ли товара взяли? – спросил он.

– Два воза, батюшка князь, – жалостливо сказал купец, – два воза…

И опять с надеждой глянул на Василия.

– Давно? – спросил князь.

– Нет, нет, – заторопился купец, – вот-вот токо. До грозы, мабуть… До грозы.

– Много ли их было?

– С десяток, комонные.

– А ведь с обозами далеко не ушли, – заметил Дмитрий и глянул на брата: – Догоним?

– Чем заплатишь? –  спросил Василий купца.

– Как скажешь, батюшка князь, как скажешь, – прояснился лицом купец.

– Ну гляди, - сказал Василий. – Куда они пошли?

– Туда, батюшка князь, туда, – испачканной грязью рукой показал купец на отходящую от главной второстепенную дорогу.

– Вперёд! – приказал Василий, надеясь быстро догнать татей.

Однако те оказались не так просты. Через две версты в лесу обнаружились распряжённые телеги, тут же валялось несколько тюков со скорьём. Видно, грабители не смогли взять всё. А далее дорога опять раздваивалась. Василий послал разведку по обоим ответвлениям, и следы копыт коней, оставшиеся уже на размокшей от грозы земле, были обнаружены на дороге, ведущей к реке. Поехали быстрее и вскоре достигли кромки леса, за которой начинались пойменные луга, а за ними блестела Волга.

Конных увидели сразу, но и княжескую дружину те тоже заметили. И всполошились: забегали, засуетились. А когда дружинники погнали коней вскачь, разбойники,  бросив награбленное, попрыгали в сёдла и  пустились наутёк. Дружинники устремились следом, но кони татей, отдохнувшие на днёвке, уходили. Лишь один из разбойников с каким-то мешком перед собой слегка отставал, и Василий, вырвавшийся на своём гнедом вперёд, удивлялся, почему тот не бросает поклажу. «Наверно, что-нибудь ценное», – подумал он. Дружинник, скакавший следом, приостановился и пустил стрелу. Но она уже на излёте лишь слегка стукнула в спину разбойника. Он оглянулся, спихнул мешок и, хлестнув коня, стал быстро уходить от преследования. Князь с ходу проскочил мимо мешка, но боковым зрением успел заметить, что в нём что-то шевельнулось, и остановился. Преследовать разбойников было уже бессмысленно – те уходили берегом реки, теряясь в высоких травах заливных лугов.

– Будя, – сказал Василий, подъезжая к мешку, – а то коней загоним.

В мешке зашевелилось.

– Эй! – рукоятью плётки ткнул он в это шевеление.

Подъехали дружинники, и один из них, спешившись, развязал мешок. Тотчас из него появилась рука, потом – другая, а следом и рыжеволосая девичья головка, которая широко раскрытыми светло-серыми глазами испуганно смотрела снизу вверх на окруживших её мужиков на лошадях.  «Рыжая!» – обомлел Василий, сразу узнав девушку.

И спрыгнул с коня.

– Ты? –  с изумлением спросил он, наклоняясь к девице.

– Князь… – тихо сказала она, тоже узнав его.

– Как же ты так? – бессмысленно спросил Василий, чувствуя волнение.

Взял её за руки и поставил на ноги. Была она по плечо ему, босая, но в дорогом шёлковом платье, такая маленькая, такая нежная… Он ведь уже почти совсем забыл её, а теперь вдруг от этих рыжих волос будто светом брызнуло: сразу вспомнил. Всё вспомнил! И имя даже – Зорька… И спросил заботливо:

– Не ушиблась?

– Чуток, – ответила она.

А Василий поразился этой своей заботливости: никогда с ним такого ещё не бывало.

– Ишь, рыжуха какая, – с интересом разглядывая девицу, сказал Дмитрий.

А воины, отъехав немного, с понимающими улыбками смотрели на них.

– На коне умеешь? – спросил Василий.

– Умею, – ответила Зорька.

Ей подвели коня, и один из воинов, ощерив рот от удовольствия, подсадил Зорьку в седло. Но Василий так глянул на него, что тот сразу скуксился – понял.

– Знамая что ли? – спросил Дмитрий.

– Так… – уклонился от ответа Василий.

По дороге назад поймали  лошадей, бывших в упряжи в телегах, и снова запрягли их. Подобрали все тюки со скорьём.

– А порядочно добра-то купчик насобирал, – сказал Дмитрий. – Ты ему что, отдашь всё?

– Поглядим.

И, отъехав от брата, приблизился к Зорьке. Теперь его мучил вопрос: откуда на ней такое дорогое платье?  «Небось уже валеная-переваленая», – ревниво подумал он и спросил:

– Ты как сюда попала?

– Купец Евсей привёз, – ответила Зорька.

– А к купцу как?

– Его люди меня и поймали.

– Как  так поймали? Где?

– Мы с девками из Галича с торгов шли. Все схоронились, а я не успела.

Василий посмотрел на неё. Вроде бы даже ещё краше стала… И всего бабьего в ней прибавилось. Ух ты, колдунья рыжая! Опять приворожила!

– А кто же тебе такое платье дал? – спросил он.

– Евсей.

Больше он спрашивать ничего не стал: за здорово живёшь простолюдинку в шёлк не наряжают. « Ну, купчик, – сжимая челюсти, думал Василий, – теперь ты у меня попляшешь! На галицкой земле скорье собирал, да еще девок наших воровать!..»

 Он подозвал Фёдора Шлепогуба:

– Тут на Кострому другая дорога есть. Мы по ней пойдем. А ты прогуляйся, навести того купца с людишками его. Потом догонишь.

Фёдор понимающе кивнул.

Двух людей купца  убили сразу, а его самого ткнули саблей в грудь, но не дорезали. И когда кинули в болото, Евсей от воды очнулся и, совершенно не понимая происходящего, однако чувствуя, что погружается в вонючую жижу, закричал. Но вместо крика из горла его вырвались сгустки крови и он, захлебываясь ими, всё мысленно спрашивал: «За что, Господи? За что?» И умер, так и не поняв, за что его убили.

А Василий привёз Зорьку к себе в Звенигород и только там узнал от неё, что купец по мужской части был хвор, всё время лишь гладил её, а тронуть так и  не сумел. И это обстоятельство весьма успокоило Василия. Он поселил Зорьку в отдельной избе и, хотя  по-прежнему  не пропускал  и других женщин, однако почему-то только с Зорькой ему было по-домашнему хорошо и уютно.

 

                                     ГЛАВА 8

 

В   Москву приехал человек из Мещёры с жалобой  на князей мещерских, что, мол, после кончины Василия Дмитриевича они людей великого князя без всякого почтения, как холопов принимают и ущемляют во всём, и дань сами царю возить хотят. Василий Васильевич смутно представлял себе, что это за Мещёра, и позвал молодого ещё, но уже весьма учёного и хитрого дьяка Алексея Полуектова.

– Мещёру татары повоевали давно, – стал рассказывать дьяк, – ещё в незапамятные времена. И в ней сели ширины, князья их.

– Не родня ли они Ширин-Тегине? – прервал его великий князь.

– Родня, – кивнул дьяк, – ихний прародитель был того же роду.

Василий, вспомнив суд в Сарае и Тегиню, поддержавшего Юрия, поморщился.

– А мещерские что же, татары? – спросил он.

– Нет, князь, они давно православной веры и числятся русскими, но от татар далеко не отошли и с ширинами дружны весьма.  Царь Тохтамыш пожаловал Мещерский улус батюшке твоему, но мещерские князья тому противились, и то к Рязани, а то к Литве начали приклоняться.  Теперь же, когда и Рязань под нами и дед твой литовский преставился, им деваться некуда, но всё едино, князь, надобно с ними потвёрже быть.

– А где эта Мещёра? – спросил Василий.

– Место это на Оке-реке промеж рязанских и муромских земель. Город их зовётся Городок Мещерский. Говорят, его еще Юрий Долгие Руки ставил.

– А по чьей грамоте они там сидят? – опять спросил Василий.

Последнее время он стал вникать в государственные дела, и это было интересно, в особенности, когда знаешь, что от твоего решения зависят судьбы людей и целых удельных княжеств.

Дьяк от его вопроса несколько замялся.

– Сидят они там самовольно, – наконец ответил он. – Раньше сидели по царёву ярлыку, а теперь у них  никакой грамоты на тот удел  нету, и они как бы сами по себе. Вроде бы и православные, да в их земле и басурманов много, и сами они с татарами якшаются.

Дьяк помолчал, глянул на Василия тёмными умными глазами и попросил тихо:

– Дозволь, княже, ещё сказать.

– Говори, – согласился Василий.

– Мыслится мне, княже, надобно тебе туда  наместника послать. Чтобы глаз за князьями был. А ну, как совсем к татарам переметнутся?

Василий  поднял по-девичьи тонкие брови:

– А не воспротивятся?

– А ежели воспротивятся, то и приструнить  недолга.

– С матушкой да боярами говорить надобно, – подумав, ответил Василий.

И вопрос этот был среди прочих внесён в очередное заседание боярской думы.

Собрались в думной палате.

Великий князь сидел в высоком кресле, а по обе стороны от него строго по чину расположились бояре, несмотря на жару все в  меховых шапках. Слева от Василия сидел боярин Всеволожский, а справа за Фёдором Фёдоровичем Голтяем неожиданно был посажен его сын Андрей Фёдорович. Сама княгиня недужила, и её на собрании не было.

Иван Дмитриевич Всеволожский, поглядывая на Голтяевых, нервничал: только что с утра ему донёс верный человек, что  Софья Витовтовна готовится  сватать внучку Фёдора Голтяя боровскую княжну Марью Ярославну. Он не поверил, но теперь, при виде Голтяевых,  посаженных на такие почётные места, сомнения отпали. Обманул князь. Паскудная эта Софья всё по-своему сделала. И не одна она, конечно. Многие из московских бояр не хотят, чтобы великий князь с Всеволожскими породнился. Иван Дмитриевич оглядел собрание: вон Фёдор Сабур сидит в седые усы ухмыляется (не над ним ли?), и Давид из Акинфовичей с Федькой Товарко о чем-то шепчутся и на него поглядывают. И ведь ежели со сватовством – правда, то все они о него, Ивана Всеволожского, вскорости начнут ноги вытирать. Ну нет уж! Род его княжеский, не в пример многим! Но неужли и в самом деле Софья Марью сватать будет? Совсем девчонка ведь… И какой прок от неё Василию?  Эх, Софья, Софья… Карга старая!

На заседании думы среди прочего обсуждали и вопрос о митрополите. Возник спор: надо ли опять звать митрополита из Царьграда или выбрать своего – русского?

– Ежели – грека, то сызнова церковные доходы в Царьград утекать будут, – не слишком, однако, возражая, заметил Иван Федорович Старков.

– А как иначе? – возразил Михаил Борисович Плещеев. – Своим помогать надобно.

– Свои-то они свои… – засомневался Старков.

Иван Дмитриевич Всеволожский усмехнулся, но промолчал, подумав с ехидцей, что неизвестно ещё кто кому «свои», подразумевая при этом происхождение Старкова, прадед которого был крещёный татарин.

– Однако ж помогать надобно, – сказал Плещеев. – Муратка небось уже и Царьград обложил.

Некогда могучая Византийская империя погибала под натиском турок. Войска султана Мурада II захватили уже почти все земли страны и стояли неподалеку от Константинополя, выбирая момент для решительного наступления. Прежняя военная мощь Византии держалась на саблях наёмников, но теперь казна была пуста, и император Иоанн Палеолог, как нищий с протянутой рукой, просил помощи у всех монархов христианской Европы. Но католики помогали скупо. Папа предлагал свою помощь лишь в обмен на союз католичества с православием при условии подчинения патриарха Ватикану. И только из одной Руси безвозмездно и без всяких условий отправлялись в Константинополь значительные средства для поддержания братской православной империи.

Поспорив, бояре решили всё-таки помощь Царьграду по-прежнему оказывать, но митрополита назначить из своих, а для того пусть православные епископы сами выберут человека достойного и праведного.

После этого обсудили отношения с Литвой и Ордой. С этой стороны пока всё было спокойно. Улу-Мухаммед занимался борьбой с ханом Кичи-Мухаммедом и в этом году не требовал даже ясака, видно, рассчитывая, в случае надобности, на русскую помощь, а в Литве сидел давний сторонник Москвы Свидригайло, два года тому назад женившийся на дочери тверского князя. Гораздо большая опасность исходила не от внешних врагов, а от внутренних: по донесениям соглядатаев Юрий Дмитриевич ушёл из Дмитрова в свой Галич и  теперь собирал войско. Его сыновья вроде бы отговаривают Юрия от брани с Василием, но кто знает, как всё обернётся далее.

– Дмитров – выморок мой, – сказал великий князь. – И город надобно занять.

– Наместник уже готов и ждёт твоего, князь, повеления, – сказал Иван Дмитриевич Всеволожский, посмотрев на беленькое, чистенькое лицо Василия с уже проклюнувшимися  усиками и бородкой.

 

                                    ГЛАВА 9

 

– Сукин сын! Щенок! Мать твою!.. – переходя на мат, ругался Иван Дмитриевич Всеволожский, зайцем бегая по горнице.

Несколько минут тому назад ему стало известно, что Марью  обручили с Василием Васильевичем.

Старый слуга Корней в соседней комнате слушал эту ругань и качал головой: жалко было боярина, да и себя тоже – неведомо, как оно  далее обернётся. Наконец в горнице всё стихло. «Умаялся болезный… – подумал Корней. – Не мальчик небось, седьмой десяток разменял». И слуга угадал: от ругани и бегания у Ивана Дмитриевича закололо в боку, и он прилёг на лавку. Подумал со страхом: « Не хватало ещё окочуриться из-за этого молокососа…» И тут же вспомнил, как лебезил перед татарами, как уговаривал, как изворачивался, чтобы великий стол Ваське достался. И ведь добился! А он… И сучка эта, Софья… Она, конечно, она! Но и сынок хорош. И жгучая обида сжала сердце. Нет, это дело оставлять так нельзя! Надобно проучить Ваську! И он сделает это! Сделает! Князь, не исполняющий слово своё, – не князь.

В начале зимы  под покровом ночи внушительный санный поезд, сопровождаемый отрядом конных воинов, выехал из ворот Москвы и взял направление на Углич. Иван Дмитриевич со своими людьми ехал к князю Константину Дмитриевичу, с которым подружился в 1429 году, когда они вместе преследовали татар, напавших на Кострому. Тогда  показалось Всеволожскому, что не рад   Константин Дмитриевич восшествию на великокняжеский стол своего племянника и что и Софья неприятна ему, как кошке поглад против шерсти. И теперь надеялся Иван Дмитриевич ещё больше возмутить Константина Дмитриевича против Василия.  На все попытки сделать это, князь ответил вежливым отказом, и Иван Дмитриевич уехал из Углича не солоно хлебавши. И тут же направился в Тверь к князю Борису Александровичу, полагая, что уж тверские-то, извечные противники Москвы, наверняка поддержат его. Но и в Твери он был встречен весьма холодно, и почувствовав, что им и здесь тяготятся, отъехал в Галич к Юрию Дмитриевичу.

– Винюсь перед тобою, князь, – сказал Иван Дмитриевич Юрию Дмитриевичу, – но вот тебе крест, ошибку свою, ежели будет на то твоя воля, исправлю. Васька – слизняк, Софья – баба, а великий стол твой по праву.

Юрий Дмитриевич, вспомнив Орду и позор свой, поморщился на эти слова боярина, но промолчал. Однако, памятуя о дружине Ивана Дмитриевича и таланте не только в словесах, но и в ратном деле, принял его с почетом и уважением.

В то же время в Галиче были и все три сына Юрия Дмитриевича. Младший, Дмитрий Красный, безропотно соглашался с мнением батюшки, что надобно идти на Москву, а Шемяка и Василий, в общем-то, признавая и поддерживая право отца на великий стол, сомневались в исходе войны и потому колебались. Иван Дмитриевич Всеволожский ради укрепления дружбы с галицкими князьями сосватал Василию свою внучку. Состоялось обручение. При этом Всеволожский был, вместо умершего от моровой язвы своего зятя, за отца невесты и подарил Василию красивый золотой пояс с драгоценными каменьями. И всё же, несмотря на родственное сближение, Василий сомневался в необходимости похода на великого князя. Сомневался главным образом в успехе такого похода. Его звенигородский удел располагался под боком у Москвы, и в случае поражения он мог лишиться всего. А несмотря на вспыльчивый характер, считать свою выгоду Василий Юрьевич умел. Не очень-то рвался в бой и сам Юрий Дмитриевич, но велеречивый Всеволожский продолжал уговаривать его:

– Стол твой по праву, – говорил он, искренне забыв, что в Орде утверждал совсем противоположное, – и правда на твоей стороне. А Господь правде помощник и тебе поможет. Васька – сопляк, а не князь, его бояре им, как метлой, метут. Софья же – баба, и правит по-бабски. Про неё и Захара Кошкина разное говорят, – ввернул он для убедительности.

– Баба-то она – баба, – вмешался боярин Морозов, – да сила у неё немалая.

Боярин Семён Морозов, почти одногодок Юрия Дмитриевича, был его ближайшим другом и советником.

– А и у нас немало воев наберётся, – возразил Всеволожский. – Ежели вдруг и как след вдарить – расколем их полки на щепки.

Они втроём, седые и опытные, сидели в одной из комнат княжеского дворца и выверяли все за и против похода на Москву. Хотя Юрий Дмитриевич и понимал  опасность военного столкновения, хотя и старшие сыновья его не желали войны, но после кончины брата своего, великого князя Василия Дмитриевича, зародились в нём великие планы об устроении жизни на Руси, которые он уже приготовился было исполнить. Однако великий стол волею судьбы и Господа достался Василию. « Но всё ли в мире делается волею Господа?» – спрашивал самого себя Юрий Дмитриевич. И не находил ответа. И боязно было за свои сомнения. Но и отступать не хотелось. Васька не сможет ничего сделать для пользы Руси, а он, твердо верил в это Юрий Дмитриевич, смог бы. Последнее время князь постоянно думал, как и что бы он сделал, окажись на великом княжении. Везде думал, всегда. Даже и сны стали сниться об этом же. Как он собирает всю Русь в один кулак, без брани, а лишь умелостью своей заставляет подчиниться Тверь и гордый Новгород, и Рязань, и наконец-то освобождает все уделы русские от ордынцев, от литвы и ляхов. А далее – единый правитель, царь…

Может быть, и сразу бы поддался Юрий Дмитриевич на уговоры Всеволожского, но старшие сыновья не желали войны. И негоже было ещё и в собственной семье устраивать смуту.

 

 

                                    ГЛАВА 10

 

Свадьба Василия Васильевича состоялась 8 Февраля 1433 года. После пышной церемонии венчания начался пир. Столы, поставленные в палатах в несколько рядов, ломились под тяжестью золотой и серебряной посуды, наполненной кушаньями. Еды и питья было заготовлено во множестве. Слуги под присмотром дворецкого то и дело подавали всё новые и новые блюда. Начали с жареных лебедей, а за ними пошли: уха, щи, мясо вареное, мясо жареное, молочные поросята, запечённые целиком, свинина с капустой, баранина по-татарски с сарачинским пшеном*, дичь всех видов от гусей до куропаток, белужье мясо, стерлядь, осетрина, пироги, кулебяки, закуски разные, вина, хмельной мед, квасы; и еще много чего было настряпано поварами великого князя.

Перед каждым гостем стояло пустое блюдо, в которое складывались обглоданные кости, а еду брали руками из общей посудины. Великий князь Василий Васильевич в расшитом золотом и драгоценными камнями кафтане сидел на возвышении – рундуке. Сидел, нарочито выпрямившись, и сверху притомившимися от суеты венчания светло-голубыми глазами  оглядывал князей и бояр, приглашённых на пиршество. Были здесь и сыновья Юрия Дмитриевича – Василий и Дмитрий Шемяка. А рядом с великим князем сидела теперь уже супруга его княгиня Марья, совсем юная ещё полуженщина-полудевочка. Она смущалась устремлённых на неё взглядов и порой, не выдерживая их, слегка опускала голову, но, помня матушкин наказ, тут же гордо вскидывалась и вытягивалась вверх, как  лозинка к солнышку, обозначая свою девичью стройность. Однако женская изящность была не в чести у бояр.

– Красна княгиня, да ухватиться не за что, – шептали некоторые, преимущественно из противников Голтяевых и Кошкиных.

– Кости есть, а мясо нарастёт, – возражали им.

Рядом с новобрачными сидела княгиня Софья Витовтовна в богатом, голубого шелка, платье немецкого покроя и ревностно следила за всем происходящим, готовая вмешаться при малейшем непорядке. Напомаженная и набелённая, она выглядела  гораздо моложе своего возраста.

Веселье разгоралось, но приспело время, и молодых торжественно повели в опочивальню, расположенную здесь же, в Кремле, в дальней палате. Совершенно трезвый  двоюродный дядя невесты Захар Кошкин, вместе со всеми провожая новобрачных, подошел к ростовскому наместнику Петру Константиновичу Добрынскому и сказал тихо:

– Как токо дам знак – зачинай.

Ещё до венчания Андрей Фёдорович Голтяев увидел на Василии галицком  красивый пояс с золотыми цепями, которым тот как бы похвалялся. Ходил и выставлял, явно напоказ, и ухмылялся: мол, ни у кого такого нету. И действительно, на всех остальных князьях и боярах пояса были попроще.

– Ишь, как петух ходит, – в сердцах заметил Андрей Фёдорович  Петру Добрынскому, – того гляди закукарекает.

При разговоре присутствовал и двоюродный брат Голтяева Захар.

– Говорят, такой же пояс был у князя Донского Дмитрия Ивановича, – сказал Добрынский.

И тут все вспомнили известную  историю о поясе Донского. Говорили, что пояс этот, подаренный великому князю, был, якобы, подменён на  свадьбе тысяцким Василием Вельяминовым, который отдал его своему сыну, а взамен подложил менее красивый. В конце концов пояс попал, как приданое, к Ивану Дмитриевичу Всеволожскому, который при обручении своей внучки подарил его будущему зятю Василию Юрьевичу. Многие сомневались в правдивости этой истории, но некоторые считали, что дыма без огня не бывает.

– А вот я проучу его, – сказал Захар.

– Как так? – повернулся к нему Андрей Фёдорович.

– Да вот я ужо надумал, – хитро усмехаясь, ответил Захар.

 Дело в том, что сразу по приезду в Москву галицкие братья, вопреки сомнениям Софьи Витовтовны в их благонадежности, которые она высказала  сыну, были с уважением и лаской встречены Василием Васильевичем. Князь взрослел и уже желал сам принимать решения. И у Голтяевых, и у Кошкиных возникло опасение: а вдруг великий князь через сыновей Юрия замирится и с отцом их? Тогда ведь в Москву может вернуться  хитрый и умный Всеволожский, который наверняка не удовлетворится второстепенной ролью при дворе и опять начнёт устраивать всякие козни. Поэтому Захар решил, используя старую легенду и  пояс на Василии,  навсегда отвадить от великокняжеского двора галицких братьев. Вечером он осторожно намекнул о своём намерении Софье Витовтовне, которая благоволила молодому Захару.  Княгиня после всех склок и брани с Юрием Дмитриевичем никому из галицких не верила и на предложение Захара промолчала, но тот  принял это молчание за согласие и не ошибся. Тем же вечером он договорился с Добрынским, как и что надобно будет сделать.

 Когда, проводив новобрачных в опочивальню, все возвращались к застолью, Захар  кивнул Добрынскому. Тот подошёл к Василию и, поглядев на пояс на нём, головой покачал от восхищения.

– Красный пояс на тебе, князь Василий Юрьевич. Вельми красный!

Василий, улыбаясь, согласно кивнул:

– Мне за него не одно сельцо давали.

– Это знатно, токо пояс-то не твой, – сказал вдруг Добрынский.

Василий в недоумении глянул на него. Улыбка медленно сползала с его губ. Стоявшие возле бояре насторожились прислушиваясь.

– Пояс-то краденый, – сдерживая страх, пояснил боярин. – Покойного Дмитрия Иваныча пояс.

– Что ты мелешь?! – нахмурился Василий, всё еще не до конца понимая происходящее.

– Познал я его… – сдавленно произнёс Добрынский.

– Что?! – угрожающе надвинулся на него Василий.

Но тут сбоку вдруг подскочил Захар Кошкин и со словами:

– А негоже князю чужое носить! – с силой сорвал пояс с Василия.

Все присутствовавшие в палате замерли, глядя на них. Рука Василия сама собой сунулась вниз за саблей, но оружие, как и положено при входе в Кремль, осталось за воротами. Захар, заметив этот его жест, зло ухмыльнулся.  Глаза Василия начали наливаться кровью, нижняя челюсть вместе с бородой затряслась, весь он напрягся, готовый броситься на обидчика, и Захар не выдержал – попятился. В бешенстве сжав кулаки, Василий шагнул за ним, но подоспевшие бояре встали между ними, отгородив друг от друга.

– Мразь! – бросил Василий Захару, вырываясь из рук удерживающих его. – Холоп сучий!

Но тут же обмяк, понял всё, окинул горящими от ненависти глазами собравшихся и бросил свистящим шёпотом :

– Крысы!..

И остановил взгляд на Софье Витовтовне, ожидая от неё какого-нибудь вмешательства. Но та смотрела на него серыми, от возраста ставшими белёсыми, глазами и молчала. Все застыли. Тишина установилась такая, что сделалось слышно, как  разгулявшаяся февральская метель  шуршит по оконцу колючими снежинками. Все ждали, что будет.

– Прочь! – оттолкнул Василий руки державших его.

И повернулся к стоявшему в полной растерянности брату:

– Пошли отседова!

Тот замешкался, и тогда Василий, схватив его за руку, как мальчика потащил за собой вон из палаты.

Они отъехали из Москвы сразу же. Было уже за полночь, но город не спал – гулял. По приказу великого князя открыли погреба с хмельным, и московский простой люд пьянствовал напропалую. На площади возле Кремля горели костры, и было светло и многолюдно, по берегу и  самой Москве-реке  с гиканьем носились сани: то гуляли люди богатые, но на пир не попавшие. А метельный ветер гнал позёмку по  улицам, наметал горбатые сугробы в затишках, и под этими сугробами иногда уже лежал какой-нибудь перепившийся простолюдин, ненароком отставший от товарищей. И хотя морозец по русским понятиям был плёвым, некоторые под этими бугорками не проснутся завтра поутру.  А через день-два потянутся послепраздничные гробы к кладбищам, и будут все говорить, что на всё воля Господня, а  питие – не грех, ибо и попы давеча сказывали, что питие есть веселие.

Василий ехал верхом. Как сжал челюсти ещё там в Кремле, так и не разжимал, лишь зубами скрипел. Его обозвали татем! Гниды! Шакалы! Софья, наверно, Софья… Сучье вымя!.. Какая-то группа пьяных загородила дорогу, воины плётками разметали их по сторонам, но одного качнуло, и он уцепился за повод коня Василия. Конь шарахнулся в сторону. Василий очнулся от своих мыслей и увидел пьяного, теперь уже ухватившегося за гриву его коня. Это взбесило князя.   Вдобавок ещё всякое московское быдло будет лапать его! Он выхватил саблю и с силой ударил по рукам пьяного.

– А-а-а-а!..– закричал тот,  хватая правой, лишь немного задетой острием сабли  рукой свою почти отрубленную левую, углом повисшую на коже и  лоскуте овчинного полушубка.

– Сучье вымя! – вслух повторил свою мысль  Василий.

– Напрасно ты так… – заметил ему Шемяка.

– Молчи… – отвернулся от него Василий. – И без тебя тошно.

По выезду из городских ворот он пересел в сани, зарылся с головой в сено, укрылся шубами и так и ехал почти всю дорогу до Звенигорода. Вспоминал случившееся и скрипел зубами: оскорбление было смертное и смыть его можно было тоже только смертью обидчика. Хотя навряд ли обошлось без Софьи…  «Сука! Сука!» – мысленно ругался Василий и скрипел зубами, и доскрипелся до того, что челюсти заныли.

 Полночи ехали в метельной круговерти по едва различимой, занесённой снегом дороге, угадывая её более по просекам, прорубленным в лесу, да по зелёным огонькам волчьих глаз, иногда следивших из кустов за движением отряда. Лошади, чуя хищников, всхрапывали, беспокойно поводя ушами.

– Это  надо же скоко нечисти развелось, – говорили воины, тоже, как и кони, обеспокоенные присутствием волков.

Задние конные, с тыла прикрывавшие санный обоз, жались друг к дружке, стараясь держаться покучнее и не отставать. А волки, проводив людей, выходили на дорогу, садились и выли, задрав морды, и от этого воя всем, и людям, и коням, жутко делалось. Потому лесные дороги торопились проезжать поскорее. Однако при выезде в поле приходила другая беда: заметённая дорога исчезала вовсе. Стали сбиваться с пути, кони по брюхо вязли в снегу, а в отряде началось роптание: к чему эта ночная гонка… И в конце концов вынуждены были остановиться. А в Звенигород приехали на другой день и то лишь к обеду. Метель к тому времени улеглась, прояснило, и стало подмораживать.

Василий Юрьевич, оставив брата во дворце, сам поехал к своей Зорьке. Ей была выделена отдельная просторная изба со светлицей наверху, с прислугой и охраной.

– Где хозяйка? – спросил Василий у встретившей его сенной девки.

– Почивает, батюшка князь, – испуганно, с приседанием, поклонилась ему девка. – Опосля трапезы…

А у самой глаза тоже сонные.

– Позвать, мабуть?

– Не надо, – усмехнулся этим её глазам Василий.

И как был, в одежде, прошёл в опочивальню. Зорька спала, по-детски подложив ладошку под щёку, вся такая мягкая, тёплая, распущенные волосы золотыми колечками лежат на подушке. Василий погладил эти колечки, и Зорька открыла глаза. Увидела его и вздохнула жалостливо:

– Васенька…

– Дрыхнешь? – с ласковой грубоватостью спросил он.

И сунул свою нетерпеливую руку к ней под одеяло.

– Ой! Холодющий какой! – вздрогнула Зорька. – Давай, я тебя погрею.

Взяла его большую руку в свои ладошки и стала дышать на неё. Но Василий уже не мог ждать. Сам без прислуги снял с себя сапоги, скинул одежду и набросился на свою «Рыжуху». И забыл и о своём московском позоре, и о неминучей теперь брани с Василием, и о предстоящем венчании с внучкой Всеволожского, и вообще обо всем забыл. А потом лежал расслабленный и умиротворённый и слушал, как она что-то говорит ему на ухо. А голосок у неё ласковый, с картавинкой чуток, будто кот на ухо мурлычет, спокойно от него на душе делается. « Да и хрен бы с ними со всеми…» – подумал Василий о Софье и великом князе, и о Захаре Кошкине к ним в придачу. Так с этой мыслью и уснул незаметно.

Несколько дней галицкие братья были в Звенигороде. Набирали людей для рати, а отцу отправили посыльного с известием о согласии идти против Василия. Затем уже с дружинами и полками и сами пошли к Галичю. По дороге захватили Ярославль, ограбили город и увезли всю казну.

В Галиче их встретил отец уже со снаряженными к походу полками и весьма довольный складывающимися обстоятельствами Иван Дмитриевич Всеволожский. Узнав о происшествии с поясом, зло усмехнулся:

– Софья всё, Софья… Не самочинно же этот  кобелёк брехать отважился, – имея в виду Захара Кошкина, сказал Иван Дмитриевич. – Ну что ж, поглядим, с кем Господь будет.

              

 

                                       ГЛАВА 11

 

Великий князь Василий Васильевич проснулся рано утром, сладко потянулся и, сразу же вспомнив, рукой пощупал рядом с собой – на месте ли?  Ощутив ладонью тёплое женское тело, довольно улыбнулся. Его Марьюшка лежала возле и спала, уткнувшись в подушку своим востреньким носиком, утомлённая его ночными приставаниями. После длинного поста Василий изголодался и теперь восполнял упущенное. И сейчас ему захотелось снова обнять её, приласкать, но жалко было будить – так хорошо она спала. Его Марьюшка была ещё почти девочкой и пока не понимала мужских ласк, но зато с ней было легко и просто. С ней Василий чувствовал себя бывалым мужиком, и это льстило его самолюбию.

– Лапушка моя, – ласково погладил Василий русую головку своей супруги.

Марья что-то промычала в ответ, но не проснулась.

За прозрачным, венецианского стекла оконцем было уже светло, чирикали вездесущие воробьи, а снизу от поварских печей шёл вкусный запах чего-то съестного. Василий осторожно, стараясь не разбудить Марью, встал и подошёл к оконцу. Долго стоял в длинной исподней рубахе ниже колен, глядя на огромное пространство города, раскинувшееся перед ним. Опочивальня княгини располагалась в верхнем ярусе кремлёвских покоев, и видно было далеко. Золотые купола церквей, боярские усадьбы, просторные дома богатых купцов, серенькие  избы простолюдинов, Москва-река; и множество дымов над городом: это люди жгли костры и топили печи для приготовления еды. И все эти  дома и люди в них, и весь город были его, Василия. От избытка чувств и от осознания того, что Господь именно ему дал всё это, слёзы выступили на его глазах, и Василий, шепча благодарственную молитву, благоговейно перекрестился.

В этот момент в дверь тихо постучали, будто поскреблись. «Велел же не будить», – недовольно подумал Василий. Но к двери подошёл и приотворил её.

– Чего тебе? – спросил у служанки, оказавшейся за дверью.

– Меня, – запинаясь, ответила служанка, – матушка  Софья Витовна…послала. Сказала, что дело неотложное.

– Да что за спешность такая? – удивился Василий.

Но велел подавать одеваться. Одевшись, спустился в нижние залы и тут увидел свою мать и нескольких думных бояр, которые ждали его. От пасхальных гуляний, продолжавшихся уже вторую неделю, лица у  бояр были помятые, а у некоторых под глазами висели мешочки. Все поклонились Василию.

– Беда, князь, – подойдя к сыну, сказала Софья. – Вот Петр Константинович, – кивнула она на Добрынского, – бает, что галицкие под Переяславлем стоят.

– Юрий с сынами, – подтвердил Добрынский. – И воев у них богато.

Василий застыл в полной растерянности. Вопросительно глянул на Добрынского, потом – на мать.

– А где остальные думные? – спросила Софья у бояр.

– Они… – замялся Федор Иванович Кошкин. – Не побудили ещё.

Софья брезгливо поморщилась. Она и сама хорошо знала, что после Пасхи гульба и пьянство одной неделей никак не заканчиваются.

– Надобно добудиться, – строго заметила она Кошкину.

И повернулась к князю Юрию Патрикеевичу:

– Как ты мыслишь?

– Воев у нас маловато, – ответил тот, выжидающе глянув на Василия.

И подумал при этом: «Нет, не тот, не тот князь. Не ровня батюшке своему. И телом, и духом жидковат: вон как испужался…»

Князь Юрий Патрикеевич из рода Гедиминовичей был зятем  покойного Василия Дмитриевича и ближайшим его помощником. Женат он был на сестре Василия Васильевича Марии.

– Всё едино выступать надобно, – поняв, что ему необходимо что-то сказать, произнёс Василий.

– Может, сначала послов отправить, – осторожно предложил Юрий Патрикеевич. – Замириться вроде…

– Замириться? – подняла брови Софья. – Он о замирении ужо крест целовал!

– Нет, верно, – вмешался Василий, уже успевший оправиться от ошеломительного известия, – отправить послов, а тем временем собрать людей.

Так и решили, и послали к Юрию бояр для переговоров.

 

 

 Галицкие полки уже стояли  у Троицкого монастыря.  Юрий Дмитриевич часто молился Господу, прося его о помощи и справедливости. Послы Василия князем были приняты, но вмешался Иван Дмитриевич Всеволожский.

– Загнанного зверя добивать надобно, – сказал он, – ино он оборотится и вдругорядь рыкнет.

 Юрий Дмитриевич все-таки сомневался: верно ли он всё делает? Так ли Господь велит ему? И вспоминал покойного митрополита Фотия, тот ведь  всегда о мире, о смирении говорил…  Заметив его колебания, опять вмешался Всеволожский: матерно обругал послов и прогнал их.

К концу второй послепасхальной недели  галицкое войско выдвинулось к Клязьме и остановилось в двадцати верстах от Москвы в ожидании московских полков.

А в стане великого князя царили разброд и самовольство. Удалось собрать немного ратных людей, но добрая половина из них была пьяна ещё с Пасхи, и к тому же многие везли с собой хмельное и продолжали пьянствовать. При таких обстоятельствах, да ещё с превосходящим по силе противником, сражение было заранее  обречено на проигрыш.  Юрий Патрикеевич, опытный воевода, хорошо понимал это и, подъехав к Василию, попытался уговорить князя послать к Юрию новых послов или, не вступая в битву, затвориться в Москве. Но пьяные воеводы и ратники рвались в бой, убеждая Василия, что победа непременно будет за ними.  И князь, не желая обвинений в трусости, отдал приказ выступить против Юрия.

Битва состоялась 25 апреля 1433 года на берегу Клязьмы верстах в двадцати от Москвы. Полупьяное воинство Василия сразу устремилось вперед, но было тут же остановлено, отбито и повёрнуто вспять. Великий князь с остатками дружины успел добежать до Москвы, взял с собой мать и супругу и, спасаясь от родного дяди, ускакал в Тверь, надеясь найти там защиту. Однако великий князь тверской Борис Александрович вовсе не испытывал никакого желания идти на конфликт с Юрием Дмитриевичем.

– Промеж вас мне вступать негоже, – сказал он, – пущай, как Бог даст, так и будет, а я не судья вам.

И с вежливой благожелательностью  выпроводил великого князя из Твери. Василий отправился в Кострому, город, который с давних пор не имел собственного владетеля, а управлялся великокняжеским наместником.

Тем временем Юрий Дмитриевич, войдя в Москву, стал устанавливать свои порядки, приводя к присяге московскую знать. Вместе с новым великим князем пришли и галицкие бояре, которые начали теснить старожилов.  Возникли неизбежные в таких случаях свары и неурядицы, со стороны москвичей зрело недовольство. В народе шутили: «Галицкие на каждый сук свою ворону сажают».

 Юрий Дмитриевич, узнав, что Василий осел в Костроме, приказал схватить его.  Василия Васильевича с матерью и супругой посадили под домашний арест. Казалось, всё улеглось, власть Юрием была получена, но положение его в Москве становилось с каждым днем всё хуже и хуже. Московские бояре не желали признавать нового князя. И тогда по совету любимца Юрия боярина  Морозова решено было помириться с Василием Васильевичем.  Иван Дмитриевич Всеволожский вместе с сыновьями Юрия уговаривал не делать этого, не идти ни на какое замирение.

– Проманет Васька, непременно проманет, – убеждал Иван Дмитриевич Юрия.

– Батюшка, не делай этого, – говорили ему и оба его сына – Василий и Дмитрий Шемяка. – Нельзя давать ему воли.

 Но советы боярина Морозова пересилили.

Василия с супругой и матерью держали в княжеских хоромах в чести и достатке. Каждое утро начиналось с молитвы в домовой церкви. Василий молился и плакал, каясь в грехах, и просил у Господа защиты,  клянясь и заверяя, что ежели теперь Он поможет ему, то потом он, Василий, никогда уж не будет грешить, разве токо по незнанию или случайно,  но без умысла. Князь, если и верил в осуществление просимого им, то верил как в чудо, мало  надеясь на благоприятный для себя исход происходящего. Теперь он почти не спал, каждую ночь  со страхом прислушиваясь к шагам в коридоре: а не пришли ли  подосланные убийцы. И не о великом княжении уже думалось, а лишь бы остаться живу, а великое княжение – бог с ним, пущай Юрий княжит.

Но то, о чём он просил, вдруг случилось: от дяди пришло послание с предложением о замирении, которое тут же со слезами и сомнением ещё, но было немедленно Василием принято. И вскоре был заключён договор, по которому ему давалась в удел Коломна с сёлами, а он обязывался признавать  Юрия Дмитриевича великим князем. Договорные грамоты были подписаны и скреплены крестоцелованием.

 Вскоре Василий Васильевич с супругой и матушкой в сопровождении остатков своей дружины и под присмотром людей великого князя отъехал в Коломну.

Шёл дождь, крытая коляска тряслась по ухабистой дороге, и Василий чуял, как в его животе с места на место переливается квас, целый ковш которого он, волнуясь, выпил перед отъездом.

– Ничего, – уговаривал он супругу, – слава Богу, что так. Милостив Господь. Пущай Коломна. Пущай… Правда ведь? – заглядывал он в голубоватые глаза своей Марьюшки.

Но та молчала, сидела, надув губки. « Коломна, конечно, не Москва, – понимал её Василий, – но и то ладно». Он ведь уже и не надеялся на милость Юрия. Мало ли что мог тот замыслить…

Через несколько дней приехали в Коломну. Жители города, неожиданно для  Василия, встретили его с радостью, как великого князя, и оттого  он  повеселел и всё усерднее  молился Господу. И как бы по мольбе этой в Коломну вдруг приехали скрывавшиеся от Юрия в своих поместьях все Кошкины, а за ними  из Москвы один за другим потянулись и остальные московские бояре, да и не только бояре, но и другие жители.

– Глянь, князь, – говорил через несколько дней Захар Кошкин Василию, показывая на московский тракт, весь запруженный людьми, телегами и повозками, направлявшимися к городским воротам, – вся Москва к тебе идёт!

Они стояли на самой верхней открытой галерее коломенского дворца и  глядели на это шествие. « Радость-то, радость какая великая! – ликовал Василий. – Народ-то как любит меня!» И утирал проступающие на глазах слёзы умиления. При виде очередного богатого поезда, торопясь, спускался вниз и на крыльце самолично встречал  приехавшего боярина. И опять поднимался наверх поглядеть – сколько едут и кто едет.

А народ прибывал во множестве: и бояре с дружинами, и челядь их, и служилые людишки, и простолюдины – ехали целыми семьями с добром и скарбом, будто навсегда переселялись на житьё в Коломну.

– Слава Богу! Слава Богу! – крестился Василий и поднимал руки, приветствуя проезжающих мимо дворца.

– Глянь-ка –  князь! – удивлялись в толпе, узнавая его и кричали: – Ты – наш князь! Любо! Любо!

– Вот как людишек наберётся, можно будет и выступить супротив Юрия, – сказал Захар Кошкин.

Василий глянул на него, но промолчал. Теперь он уже и сам всё чаще думал об этом, и матушка подначивала, но точило в груди – ведь крест целовал. Гнева Господнего Василий боялся. Однако вечером того же дня после моления при отходе ко сну владыка коломенский, когда Василий поведал ему о своих сомнениях, сказал:

– Ты, князь, крест под страхом потери живота целовал. Значит, никакой вины твоей перед Богом нету. Потому не сумлевайся, делай, как тебе надобно.

И перекрестил Василия, благословив его на свершения. После чего точение в груди изошло и дышать стало легче. А утром он пришёл к матушке и поговорил с ней.

– Верно решил, – сказала она, – пора рать скликать.

За время пленения Софья Витовтовна заметно осунулась, постарела. И не от того, что худо кормили, кормили-то как раз вдосталь, а из-за униженной гордыни своей – не могла она привыкнуть, да и не желала привыкать, чтобы всякий холоп к ней в палату без спроса входил, чтобы какой-нибудь худородный галицкий боярчик помыкал ею. По дороге в Коломну от одного псиной воняло – едва не сблевала… Но, слава Богу, теперь, кажется, всё на лад пошло.

– Васятк, – окликнула выходящего из её покоев сына.

Тот остановился.

– Ты об Всеволожском не запамятуй, – сказала Софья. – Надобно непременно его от Юрия  выманить, дабы потом воду не мутил.

 

А тем временем, если Коломна, как кипящее через край молоко,  переполнялась людьми, то Москва, наоборот, – опустевала.  Всё в городе смолкло, обезлюдело, лишь по ночам выли голодные собаки, да ветер гонял пыль по голым улицам.

– Батюшка, пошто ты послухал Семёна? – пенял отцу Василий. – Чего теперича делать будем? Ушли ведь все к Ваське…

Рядом с ним стоял Шемяка, а Юрий Дмитриевич сидел в креслице.

– Василий брат ваш, – сказал он хмурясь. – А злом добро не содеешь и мира не сотворишь.

– Какое уж тут к чертям добро… – сжал губы Василий.

– Ты всуе лукавого не поминай, – упрекнул его Юрий Дмитриевич.

Посмотрел на обоих сыновей и рукой слегка махнул им:

– Ступайте теперь.

 Юрий и сам не знал, что делать. «Почему Господь помогает этому глупому мальчику? За что? Что он такого доброго сделал? Для Москвы? Для Руси всей?» – спрашивал самого себя Юрий и не находил ответа.

А братья, выйдя от отца, пошли по переходу к набережным сеням и вдруг в проеме открытой двери увидели стоящего на крыльце Семёна Морозова.

– Тебя, Семен Иванович, князь кличет, – сказал Морозову подошедший к нему слуга.

– Сейчас опять чего-нибудь батюшке нашепчет, – тихо произнёс Василий.

Давно уже у него возникла неприязнь к любимцу отца, а теперь, после всего случившегося, она лишь усилилась.

Оба остановились в тёмных сенях и ждали, пока ещё точно не ведая, чего ждут.

 Морозов повернулся и вошёл в сени.

– Стой!  – остановил его Василий.

Боярин, приглядевшись, узнал его.

– Василий Юрьевич? Ты чего?

– Я-то ничего, а вот ты за что Ваське продался? – спросил Василий, не давая Морозову пройти дальше.

– Побойся бога, Василий Юрьевич, – попытался отстранить его Морозов. – Я всё подобру сделал.

– Подобру, говоришь? – беря боярина за грудки,  прошипел Василий. – Ах ты, тать поганый!

– Да как ты смеешь! – взвился Морозов, пытаясь освободиться. – Молокосос!

И понял, что сказал лишнее, но было уже поздно.

– Это я – молокосос?! – зло усмехнувшись, переспросил его Василий. – Вон оно как!

 И обняв боярина левой рукой, правой  всадил ему в грудь нож по самую рукоятку.

Морозов коротко охнул и начал сползать вниз. Василий отшатнулся от него, и тело, как куль с тряпками, осело на пол сеней.

– Теперь надобно уходить, – сказал Василий, брезгливо вытирая испачканную кровью руку об одежду убитого.

Шемяка с ужасом глядел на него.

– Пошли, пошли... – подтолкнул его Василий.

И оба брата, стараясь не попадаться никому на глаза, пошли к своим дружинам.

Узнав о случившемся, Юрий Дмитриевич сначала не поверил, а потом, торопясь и спотыкаясь, почти побежал в сени, и в растерянности застыл над телом своего любимца. Тут же стоял слуга. Рядом с трупом натекла лужица крови, и князь в полумраке сеней, не заметив её, наступил в эту лужицу.

– Кто? – спросил он, машинально отирая подошву сапога о половицы.

– Прости, князь батюшка, – молвил слуга, – но, кажись, Василий Юрьевич с Дмитрием Юрьевичем…

– Ты видал?

– Видал вроде…

– Так видал али не видал? – в ярости спросил Юрий.

– Видал.

– Догнать их! – приказал Юрий подошедшему боярину.

А сам глядел на Семёна и комок подступил к горлу: как брат он был ему, сколько вместе пройдено, сколько пережито… Ведь только что позвал его, чтобы решить, как быть далее, да вот тебе… Лежит и ничего уже ему не надобно.  Странное безразличие вдруг овладело   Юрием, будто это не Семён, а он сам лежал здесь. «А кому нужны  мои старания, – с тоской подумал он, – ежели вот так всё заканчивается?»

– Стой! – приказал он боярину, который уже направился выполнять его повеление.

Тот остановился.

– Пущай так… – сказал Юрий.

И, сгорбившись, пошёл в свои покои.

В это же время Ивану Дмитриевичу Всеволожскому привезли из Коломны письмо, в котором было сказано, что великий князь прощает боярина и зовёт его к себе, обещая, что теперь между ними будут мир и согласие, как и прежде бывало.

Иван Дмитриевич не очень поверил этим обещаниям, но что же было делать?.. Из Москвы все разбежались, воев у Юрия – кот наплакал. А Васька уже, наверно, полки собирает и, ежели пойдёт на Москву, то не воевать, а убегать надобно. Как поступить? Думал так Иван Дмитриевич и поглядывал на двух сыновей своих, Семёна и Ивана, которые  сидя на лавке у окошка, читали какую-то старую книгу. А вот с ними-то как быть? Почти вои уже… А ну как без своего удела останутся? Ведь бежецкие угодья Васька отберёт, как пить дать отберёт.

 В этот момент без стука в палату вошёл запыхавшийся слуга.

– Беда, Иван Дмитриевич! – объявил он с порога. – Семёна убили…

– Какого Семёна? – занятый своими мыслями, не сразу понял Всеволожский.

– Морозова Семёна, – пояснил слуга, – а Василий Юрьевич и Дмитрий Юрьевич отъехали.

– Кто убил? Куда отъехали?

– Бают, они убили. И борзо отъехали.

Всеволожский встал и заходил по комнате: туда-сюда, туда-сюда. Увидел – слуга ещё стоит, бросил коротко:

– Пшёл!

Сыновья, отложив книгу, вопросительно глядели на него. «Без удела ведь с сумой пойдут… – опять вспомнил Иван Дмитриевич свои мысли, и усмехнулся с горечью: – Прямые потомки Рюрика… Нет, надобно идти к Ваське, покаяться, авось Господь помилует».

И решившись, Иван Дмитриевич сходил к князю Юрию Дмитриевичу, выразил соболезнование, а ночью тайно отъехал из Москвы со своими людьми и сыновьями.

Рано утром Юрию Дмитриевичу доложили об этом.

– Пёс брехливый, – только и сказал князь о боярине, нисколько не удивившись новости.

Он уже предвидел это.

Несмотря на все последние события, спокойно позавтракал и велел звать дьяка.

– Напиши, – сказал дьяку, – что я, не желая более брани и крови, признаю его великим князем и уступаю ему Москву.

– Ему написать? – осторожно уточнил дьяк.

– Да, да, в Коломну, Ваське… Василию Васильевичу.

 

                          ГЛАВА 12

 

В  Рязани великий князь Иван Фёдорович принимал князя мещерского Константина Александровича, приехавшего с сыновьями Семёном и Андреем. Принимал не то чтобы тайно, но и без широкой огласки, ибо после смерти Витовта Иван Фёдорович вынужден был заключить с Москвой договор, по которому среди прочего обязывался не претендовать на мещерские земли и мещерских князей к себе на службу не принимать.

Мещерские князья были потомками татарского бека* из рода ширин и до сих пор, несмотря на разность вер,  поддерживали родственные отношения с влиятельными в Орде ширинами. Прежде князья сами получали у царя ярлыки на владение  улусом, но в 1392 году хан Тохтамыш подарил Мещёру великому князю московскому Василию Дмитриевичу. Однако мещеряки противились жёсткой власти Москвы и постоянно искали более удобных покровителей, пытаясь договориться о союзе то с Литвой, а то с Рязанью. В Рязани к мещерским князьям относились вполне уважительно: они неоднократно помогали рязанцам в отражении татарских набегов. К тому же  при княжьем дворе уже было много бояр, чьи предки вышли из Орды.

– С давних пор деды и прадеды наши жили в мире и согласии, и никогда не бывало брани промеж нас, а была лишь друг дружке помога, – говорил мещерский князь Константин Александрович, обращаясь к великому князю Ивану Фёдоровичу.

Они вдвоём сидели за столом  в небольшой, с низким потолком комнате. На стене в деревянном поставце горела большая толстая свеча, отбрасывая на противоположную бревенчатую стену тени от беседующих.

– Что касаемо Рязани, – ответил Иван Федорович, – то мы завсегда принимали мещерских как родных братьев молодших, и далее будет по-давнему. А про то, что на Москве, любезный Константин Александрович, тебе ведомо, и мне тоже ведомо.

И глянул на  князя, а тот – на него. Подержались друг за дружку взглядами одинаковых у обоих серых глаз и, не торопясь, отвели их, каждый в доскональности понимая недосказанное. Помолчали.

Они очень походили друг на друга: оба светловолосые, высокие и широкоплечие, лет по сорок каждому, разве только Константин Александрович был чуть постарше. И оба хорошо понимали, что о чём бы они ни договорились, договор этот будет зависеть от воли третьей стороны – наглых московитов, которые шаг за шагом подминали под себя все другие княжества.

– Ежели мужик не баба, то и баба не князь, – вздохнув, сказал Константин Александрович, имея в виду московскую княгиню Софью Витовтовну.

Опять помолчали. Потом поговорили о всякой всячине, не затрагивая более важных вопросов, и пришло время прощаться.

– Даст Господь, как-нибудь и образуется всё, – с подчеркнутой благожелательностью сказал Иван Фёдорович, вставая и протягивая гостю руку.

Как бы хорошо он ни относился к мещерским, ссориться из-за них с Москвой никакого желания у него не было. Никому неведомо было, чем закончится  борьба Софьи с Юрием Дмитриевичем.  Чувствовал Иван Фёдорович, что замирение Юрия с великим князем – это ещё не конец раздорам. И как всё это аукнется в Рязани? Да и в Орде опять назревает свара. Уже несколько раз Улу-Мухаммеда прогоняли из Сарая; удержится ли теперь? От всех этих обстоятельств зависело многое, в том числе и судьба Рязани, вот уже два с лишним столетия, в силу расположения своих земель, постоянно подвергавшейся татарским набегам и разорению. К тому же  все последние годы надо было ещё обращать внимание и на могущественную Литву, не забывая и о Москве, которая всегда не прочь была покуситься на рязанские уделы. Потому для сохранения   не только целостности, но и самого существования княжества приходилось быть очень осторожным в выборе друзей.

 

Во время вечерней трапезы Константин Александрович рассказал сыновьям о своем  разговоре с рязанским князем.

– И как же теперь? – спросил старший сын Константина Александровича Семён. – Завсегда под Москвой будем?

– Как бог даст, – вздохнув, ответил Константин Александрович.

– Бог то бог… – с сомнением начал было Семён.

Но Константин Александрович глянул на сына, и тот осёкся, примолк.

Обличьем Семён походил на отца, а в плечах был даже пошире. Шёл ему двадцать второй год, был он женат и имел годовалого сына. Второй сын князя – Андрей, сидел молча, но чуть раскосые темные  глаза его внимательно следили за разговаривающими,  и чувствовалось, что и ему хочется вмешаться в разговор, но он сдерживается. Тёмно-русая,  еще нежная бородка его курчавилась, и кончики волос на голове тоже слегка завивались. Ему только что исполнилось девятнадцать, и батюшка собирался женить его.

– Не станем Господа гневить, – заключил вечерю Константин Александрович, – пусть как будет, так и будет.

И следуя своим мыслям, добавил не без горечи:

– Что Софья, что Юрий – всё едино.

После этого отправились почивать, а на следующий день с восходом солнышка вышли из ворот Рязани, за плату перевезлись через Оку и к полудню остановились на днёвку возле Солотчинского монастыря.

Монастырь этот располагался в красивейшем месте в сосновом бору на берегу речки Солотчи напротив обширной окской поймы. Построен он был по распоряжению великого князя рязанского Олега Ивановича. Рассказывали, что однажды, будучи в этих местах со своей супругой Ефросиньей, он встретил тут двух отшельников: Ефимия и Василия, и, видно, впечатлился их житием  и землёй здешней, потому как велел поставить монастырь, а к монастырю отписал угодья с деревеньками. После  кончины Олег Иванович и положен был в этом  монастыре с супругой своей в Покровском храме.

Станом встали на берегу Солотчи. Воины развели костры, повесили котлы с хлёбовом. Сразу начались разговоры, послышался смех, особенно веселились у одного из костров, где спорили, кто стыдливее – бабы или мужики. Молодой веснушчатый, со светлыми добрыми глазами воин по прозванию Весник убеждал, что бабы всё-таки, что ни говори, но мужиков стыдливее. А такой же молодой, под стать Веснику,  русоволосый воин Сенька возражал ему:

– Да меня прошлым летом  девки из реки цельный час не пущали. 

– Это пошто же они тебя не пущали? – улыбаясь в седоватые усы, поинтересовался степенный, но любивший пошутить дружинник по имени Михей. – Ты что же, кутёнок малый что ли?

– Пошто кутёнок? Не кутёнок, токо как же голяком из воды вылезешь, ежели девки супротив в рядок стоят и на тебя зырят.

– Ну и пущай зырят, – усмехнулся Михей. – Али сглазу испужался?

Вокруг засмеялись. У костра уже образовалась порядочная кучка слушателей, и ещё подходили.

– Подумаешь, невидаль какая – мужик голый! – заметил Михей. – Взял бы да вылез.

– Да вот и вылез потом. Срам свой руками прикрыл, встал и прямо на них пошёл, думаю: отворотятся. Токо они уже в самом конце, когда я к одёжке своей подошёл, вроде бы как глазки долу опустили, а сами поглядывают. А ты говоришь – стыдливые, – повернулся Сенька к Веснику.

– Так ты опосля того случаю  со своей Нюшкой и оженился? – не без ехидства спросил Весник. – Голяком, значитца, ей более пондравился!

– Энто у них  смотрины были, – под общий хохот объяснил Михей.

– А ну вас! – махнул на них рукой слегка покрасневший Сенька.

– Это оно, конечно, так, – отсмеявшись, сказал Михей. – Токо у баб стыд свой, особливый. Скажем, – повернулся он к Веснику, – у тебя вон на рубахе дыра. Махонькая, и ты её не замечаешь. А девка ни в жисть в драной рубахе ходить не станет, даже нищенка и та заплату на дыру положит.

И Михей, почесав заросшую седоватым волосом шею, стал снимать свою рубаху, внимательно разглядывая её. Телом он был ещё крепок и жилист.

– Чего, воши? – спросил Весник.

– Они самые… – поморщился Михей. – Насобирали где-то. В баньку бы сейчас.

– В баньку – это добро, – мечтательно поддержал Весник. – Это дюже даже добро.

– Кстати, – помолчав, вспомнил Михей, –  у меня похожий случай был. Токмо почуднее.

– Давай, Михеюшка, расскажи, – тут же попросили его. – Пока хлёбово греется.

– Ты вот на спине у меня корябину зришь? – спросил Михей у Сеньки.

– Ну вижу. Ты говорил копьём вроде…

– Наплёл я, – усмехнулся Михей. – А дело было так. Обручили нас с Миленой, и мы уж истомились все ожидаючи, когда Петровский пост кончится, чтобы, значитца, свадьбу сыграть. Помню, в тот день с мужиками с поля шли полдничать. Я  к невесте и зашёл как бы напиться, а на самом деле на неё поглядеть да и погутарить. А она сразу ко мне с просьбой: мол, её кота  подлючая Марьина собака на берёзу загнала. Кот с испугу на самый верх влез, а назад – боится. Вот она и попросила меня : сыми. Я – с радостью, по деревам лазить не привыкать, полез. Кота достал, малой он ещё, я его за пазуху сунул и назад спущаюсь. А чтобы удаль свою перед невестой показать, споро спущаюсь: как белка сигаю. Да возьми и посклизнись, и полетел вниз. Ухватился было за ветку, но не удержался, развернуло меня, а внизу сук торчал толстый, сломанный. Я по нему хребтом прошкрябал, рубаха треснула, но совсем не разорвалась, и повис я на том суку, как груша зелёная, за шиворот зачепленный. Вот оно как, – улыбаясь, приостановил свой рассказ Михей.

Поднёс рубаху к костру и подержал над огнем.

– А далее-то чего же? – пристали к нему воины. – Отчепился?

– А далее-то: кот Миленин мне в брюхо когтями вцепился и мяучит, будто его режут. До земли всего-то полсажени, а я висю и не знаю, что делать: то ли рубаху сымать, то ли кота от брюха отдирать.  Да тут ещё, как на грех, откуда ни возьмись, собака Марьина кота учуяла и на меня с брёхом, за ноги хватает, а потом подпрыгнула и  порчину закусила. Кот от собачьего брёху  по мне вмиг, как по дереву, опять на берёзу сиганул. А пока я от его когтей очи оберегал, паскудный пёс этот с меня почти совсем порты стащил. Я, правда, успел за пояс ухватиться  и на себя тяну – срам свой хотя бы прикрыть, потому как рубаха-то вся задрана, а кобель вниз дёргает, да рычит ещё, поганец.  Кругом народ уже образовался, надо мной потешается. Тут Милена подбежала и кобеля отогнала. Я кое-как порты натянул, отчепился   и домой бегом от сраму. Ну думаю, опозорился теперича так, что не только Милена, но и дурочка Мотря за меня не пойдёт. Да и спина болит – по хребту-то тем суком добро прошкрябало…

Михей опять поднёс рубаху к огню.

– Вот такая оказия со мной приключилась.

– Ну, а Милена как же? – спросил кто-то.

– Милена-то? Да ведь сам ведаешь – оженились мы. Ввечеру в тот же день узнал я, что кота с берёзы  Беляк снял, который до меня за Миленой ухаживал. Лёг я с горя на сеновале, лежу и мытюсь: и зло на себя берёт, и обидно, и стыдоба-то какая! Но тут вдруг слышу, лезет кто-то. Я подумал, что братишка меньшой, «кыш!», ему говорю, мол, пошёл отседова. А мне в ответ шёпотом: «Молчи, я это, Милена…»  Влезла, прилагутилась ко мне: жалко мне, говорит, тебя…

– И чего, пожалела? – засмеялись слушатели.

А Михей, наоборот, – посерьёзнел.

– Бабы, они добрее мужиков, – сказал он. –У них душа в грудях, которыми они дитё кормят, а у нас грудей нету. Вот оно как.

– Ну, Михей, ты уж это загнул, – возразил Сенька. – Что же, по-твоему у мужиков и души нету?

– Пошто нет – есть, токмо бабы мужиков добрее. Им Господь поболе нашего вдохнул.

 Тем временем  князь Константин Александрович с сыновьями стоял в Покровском храме Солотчинского монастыря перед могилой великого князя рязанского Олега Ивановича. Небольшого росточка, сухонький, благообразный игумен Илларион, принявший мещерских князей, ждал в отдалении. Горели только две свечи: перед образами Спасителя и Богородицы, но двери в храм были распахнуты настежь, и полуденный свет потоком лился внутрь, освещая богатое, в серебре и золоте, убранство церкви.

– Великим человеком был князь Олег, – сказал Константин, кланяясь надгробию.

Следом за отцом поклонились и княжичи. А потом все трое были званы отцом Илларионом в трапезную.

Еда была постная, но с рыбой и конопляным маслом. Подали густую стерляжью уху с наваром из ершей, жареное белужье мясо и некрупных, густо посоленных плотвиц,  до того высушенных в печи, что они изогнулись  наподобие капустных листочков и хрумкали  во рту как сухарики, а косточки в них уже совершенно не чувствовались. За ухой последовали постные щи, а к сбитню и квасу – пироги с черникой.

Солотчинский монастырь, благодаря княжеским заботам, был богат и владел обширными землями, как на этой, так и на другой стороне Оки.

– Вот теперича нету на Руси окормителя, – говорил игумен Илларион, оглаживая свою небольшую седую бородку. – Осиротела земля христианская. А у сироты завсегда неурядицы. Так уж Господом устроено.

– Даст бог, наладится всё, – ответил ему князь Константин Александрович.

Опять, как и в Рязани в разговоре с Иваном Фёдоровичем, речь зашла о сложившихся обстоятельствах, возникших после смерти великого князя Василия Дмитриевича и кончины митрополита Фотия.

– На днях был у нас проездом владыка наш Иона, спаси и охрани его Господи, – перекрестился Илларион. – Сказывал, что будто бы его на митрополита кличут. А он вроде бы и сумлевается.

– А напрасно сумлевается, – сказал Константин Александрович. – Достойнее – не найти.

– Истинно так, – согласился Илларион и, помолчав, спросил: – А у вас в Городке как, всё ли ладно? Поклон от меня отцу Павлу. Как он-то?

– С седмицу недужен был, – ответил Константин Александрович, – лошадь ему  ногу заступила. Но, слава Богу, здоров теперича.

– Слава Богу, – перекрестившись, повторил игумен и строго глянул на послушника, который, подавая чашу со сбитнем,  едва не опрокинул её.

– Люляй  в Зачатье трапезу отвёз? – спросил у послушника.

– Собирается, отче, – смущённый своей неловкостью ответил послушник, белобрысенький мальчик лет двенадцати.

Неподалёку, на той же речке Солотче, располагался небольшой Зачатьевский девичий монастырь, провиант в который возили из Солотчинского монастыря.

Тут в трапезную вошёл парень лет семнадцати в мирянской одежде и встал, оглядывая всех крупными, необычно яркими голубыми глазами.

– Ну пошто встал? – спросил у парня игумен. – Поезжай. Да пирожков поболе положи. – И добавил, подразумевая, очевидно, монахинь: – Они сладкое любят.

Парень вместо ответа вдруг нахмурился, быстро, будто нашёл что-то, наклонился и стал ногтем скрести большой витиеватый сучок на половой доске.

– Что ты деешь, Люляй? – спросил его игумен.

– Наследили тут, отче, – ответил Люляй, –  водицы бы… Помыть надобно.

– Полно тебе, ступай уж, ступай, – сказал игумен.

Люляй  выпрямился и, глянув прямо на Андрея, сказал вдруг, пальцем ткнув в его сторону:

– Вот он пущай и помоет.

И осклабившись в какой-то странной полуехидной улыбке, пятясь задом и часто кланяясь,  вышел из трапезной.

– Блаженный он, – перекрестившись, пояснил Илларион.

А у Андрея на душе остался неприятный осадок от слов этого Люляя. Почему он именно на него указал? И что значат его слова: « …пущай он и помоет»?

Вскоре трапеза закончилась. Помолились, и пора было ехать.

На улице у костров разомлевшие от еды воины отдыхали, кто сидя, кто лёжа на травке, разговаривали, иногда шутливо переругиваясь друг с другом. У Весника вдруг разболелся живот, и он уже два раза бегал за кустики, а Сенька, в отместку за недавнюю подковырку приятеля о его жене, теперь в свою очередь подтрунивал над ним.

– Ты не с того края хлёбово черпал, –  хитро прищурившись, говорил он с серьёзным видом.

– А ты с какого? – сморщил на него свой курносый, облезлый от солнышка нос Весник.

– А я – с другого.

– Ну и что?

– А то, что с твоей стороны Михей от рубахи вошей натряс, –  пояснил Сенька.

– Отвяжись… – махнул на него рукой Весник. – И без тебя тошно.

– Как бы чего худого не приключилось, – заметил кто-то, видно, опасаясь заразы.

– Не, – успокоил его Весник,– это я ещё в Рязани квасу выпил. А у меня всегда с него так.

– А пошто же пил?

– Так ведь хотца!

Вскоре мещеряки  выехали, а уже за монастырём догнали телегу с поклажей, медленно ехавшую по лесной дороге.

– Оп-лю-ля! – необычно понукал лошадь возница в телеге.

Но лошадь, как шла неспешным шагом, так и продолжала идти. Однако возница всё повторял:

–Оп-лю-ля! Оп-лю-ля!

Вместе с тем он не делал ни малейшей попытки заставить животное идти скорее. И это его поведение тоже было необычно. Княжич Андрей тут же узнал блаженного и окликнул:

– Люляй!

Тот обернулся и размашисто закивал головой, очевидно, в знак приветствия. Андрея мучили давешние загадочные слова блаженного, и он спросил:

– Люляй, а пошто ты мне так сказал?

– Это ты говоришь, – ответил тот.– А у меня сверчки. И у тебя сверчки. Прыгают, прыгают, щекочут…

– Какие сверчки? – недоумевающе спросил Андрей.

– Ну чего ты к дурачку привязался? – вполголоса сказал ему Семён.

А Люляй демонстративно отвернулся от обгонявшего его телегу мещерского отряда. Издали уже Андрей оглянулся, но блаженный не смотрел в их сторону.

До родных мест доехали без происшествий. Но если все два дня дороги погода стояла сухая, то напоследок с юго-востока из «гнилого» угла поплыли тучки, и пошел дождь, меленький и тёплый.

– Самый что ни на есть грибной, – говорили воины.

Однако ехать стало неприятно:  и снизу, и сверху, и в сапогах, и под рубахами образовалась сырота, и потому заторопились, поехали быстрее.

Перед самым Городком была небольшая речка, через неё – мостик. Но все ездили вброд, потому как мостик был стар и гнил.

Андрей с Семёном, обогнавшие отряд, увидели вдруг у мостика телеги, народ и движение.

– Мабуть, сверзнулся кто-то, – предположил Семён.

Они подскакали и остановились. Опрокинувшийся набок возок   весь лежал в воде, а какая-то девица, судя по одежде не из простолюдинок, стояла на нём. Лошадь с полуоборванной упряжью тут же пила воду. Один из воинов  начал спускаться к девице  по крутому глинистому берегу, но конь его оступился, заскользил, скакнул назад, а всадник на нём, не удержавшись, плюхнулся в воду.

– Кто такие? – спросил Семён у чужих воинов.

– Из Москвы мы, – ответили ему.

 Андрей вдруг встретился взглядом с глазами  девицы, стоявшей на возке в ожидании вызволения, и вздрогнул: глаза у неё были васильковые! Что-то ёкнуло в нём, и он, спрыгнув с коня, не раздумывая, прямо с берега  шагнул в воду, по пояс в ней прошёл к возку и протянул руки  девице.

– Ну иди, – предложил ей.

Но девушка медлила, в полной растерянности глядя то на него, то на пытающегося вылезти на берег мужика, только что упавшего с коня. Шапка с него слетела, мужик оказался сед и лыс, и, видно, повредил правую руку, потому как придерживал её, пока воины вытаскивали его. « Отец, наверно…» – мимоходом подумал Андрей.

– Иди же, – повторил он девице.

Но та медлила. Тогда он решительно обхватил её ноги чуть пониже ягодиц, снял с возка и, осторожно ступая, понёс.

– Вот, – сказал Андрей, благополучно доставив девушку к берегу и ставя её на землю.

При этом взгляд его прошелся по её  ногам, по краешку влажного платья и вверх до лица, до её васильковых глаз, тоже глядевших на него. Увидев, что он разглядывает её, она, не поблагодарив даже, торопливо отошла от берега.

– Вылазь, – подал Семён руку Андрею и, вытянув брата, добавил с насмешкой: – Прыгун…

Подъехал весь мещерский отряд. Начались расспросы, и оказалось, что москвичи во главе с Артёмом Васильевичем Скиней посланы великим князем московским Василием Васильевичем в Мещёру «в помогу князьям здешним».

Приехали в Городок. Гостей разместили в доме предыдущего московского наместника, а сами отправились в баню.

– Вот и дождались милости от Софушки, – ворчал Константин Александрович, подставляя красную уже спину под берёзовый веник слуги.

– Сторожевого кобеля прислала, – поддержал его Семён.

Но князь осадил сына:

– Молчи теперича.

– Молчу, – согласился Семён, но тут же, глянув на по-юношески  стройного Андрея, который сам себя с усердием хлестал веником, сказал с ехидцей:

– Батянь, а Андрюху-то оженить пора. А то за девицами уже  сигает. Ежели бы не народ…

– Не девица она, – нахмурившись, оборвал сына князь, – то жена Скинина.

– Как жена?! – в недоверчивом изумлении с веником в руке застыл Андрей.

– Обыкновенно, жена как жена.

– Да ведь ей, поди, и осьмнадцати нету, а он-то – старик! – возмутился Андрей, ошеломлённый таким известием.

– Ты мне это, – строго глянул на сына Константин Александрович, – не балуй. Не то я твою жеребячью прыть мигом приструню. – И, помолчав, добавил: – Глядеть лучше надобно.

И только после этих слов Андрей вспомнил, что девичьей косы у той девушки не было.

 Он выходил из бани вконец  расстроенный.  Черт бы побрал этого старика Скиню… А он-то уже начал мечтать о чём-то. И вспомнились глаза и упругие теплые бедра, которые он обнимал, вынося её из речки.  Ночью она даже приснилась ему. Будто бы на каком-то великом, без конца и края, ржаном поле Андрей увидел её  глаза, и они, как васильки, качались вместе с колосками, а сама она, он знал это, хоронилась где-то. И он всё упрашивал её:  «Выгляни, покажись». Но вместо неё появилась вдруг скосоротившаяся рожа Люляя, которая показала ему язык, и он проснулся. 

 

 

                                   ГЛАВА  13

 

Иван Дмитриевич Всеволожский по приезду в Коломну сразу же был схвачен и закован в железо. Несмотря на все его просьбы о личной встрече с великим князем, в этом ему было отказано. Василий Васильевич не желал и боялся такой встречи. Пленив Всеволожского, он теперь не знал, что с ним делать.

– Он предал тебя, – говорил ему Захар Кошкин, – и ежели простишь его, то снова предаст. У него очи, как у зайца, враскоряку, – ищут, где травка погуще, туда и прыгает. Не к тебе он, князь, приклонился, а к угодьям своим бежецким. Нельзя его прощать.

– Грешно человека живота лишать, – неуверенно возразил Василий.

– Оно всё грешно, прости Господи, – перекрестился Захар.– И жить-то грешно. А он супротив тебя меч обнажил, дядю твово склонял убить тебя.

– Всё равно грешно, – сказал Василий Васильевич, невольно вспомнив, что это именно Всеволожский добыл для него у хана великое княжение.

А вечером на молебствии в домовой церкви мысли его нашли подтверждение в словах Ионы, епископа Рязано-Муромской епархии, который после смерти митрополита Фотия стал часто бывать в Москве. Родом он был из крестьянской семьи из-под Солигалича в Костромской земле. В двенадцать лет Иона стал послушником в одном из солигаличских монастырей, там же принял постриг, а затем перешёл в московский Симонов монастырь. На молодого благообразного, с усердием изучавшего  божественные книги монаха обратил внимание Фотий и предсказал ему великое будущее. А за год до своей кончины митрополит благословил Иону на епископию в Рязано-Муромской земле.   Здесь Иона отличился  усердием в деле обращения в христианство местных языческих  племен: мещеры, мордвы, муромы. И часто благодеяние это он совершал с риском для  жизни. Среди архиереев православной церкви Иона пользовался всеобщим уважением.  В 1432 году собором русских епископов он был наречён  на поставление  митрополитом. Однако оказалось, что патриарх в Константинополе уже назначил на Русь митрополита, сторонника унии с католиками, по имени Герасим. Но Москвой Герасим признан не был и в северо-восточных русских землях митрополией негласно руководил Иона.

– Душу человеку Господь даёт, – сказал Иона Василию, когда тот спросил у епископа совета. – И потому убиение всякого человека есть грех и непослушание воле Господней.

И внимательно посмотрел на юного князя  серыми с зеленцой глазами. Был Иона ликом приятен, в движениях нетороплив, а его чуть хрипловатый голос будто внутрь проникал, и невольно верилось, что всё, о чем он говорит, так и есть на самом деле.

      – А как же, отче, в бою? – спросил его Василий. – Там ведь вон скоко убиенных…

– Когда ты от ворога свой живот оберегаешь, то греха твово в том нету. А вот когда  князья промеж себя брань заводят: брат с братом, али отец с сыном, али ещё как, – то грех тут вдвойне, потому как не за живот, а за добро своё дерутся.

Всеми своими силами Иона пытался примирить ссорящихся князей, хорошо понимая, что любая их брань ведёт лишь к ослаблению Руси. Видел он и все недостатки восемнадцатилетнего князя Василия Васильевича, который не отличался ни умом, ни властностью  и правил,  полагаясь на советы матушки своей Софьи и бояр, заботившихся вовсе не о единстве Руси, а более о богатстве и благополучии собственных усадеб и уделов.  Единство же было необходимо как воздух, как вода. Русь словно в капкане была стиснута со всех сторон и татарами, и литвой, и ляхами, и рыцарями. А среди князей не было единения: каждый норовил ухватить для себя кусок потолще да пожирнее.

 «И слава Богу, что пока ещё гнева Господнего боятся, – думал Иона, – но что будет далее?» Однако никто из людей, в том числе и сам Иона, не знал ответа на этот вопрос. События, происходящие в этом мире, которые, казалось бы, направляются волей могущественных правителей, князей и монархов, часто оказываются не только не покорны  этой воле, но, наоборот, – совершаются вопреки ей. И всегда у людей создавалось и поныне создается ощущение того, что Некто, Всезнающий и Всеобъемлющий, каким-то образом направляет все наши дела и помыслы в нужное русло. Кому нужное? И для чего нужное? Будучи умён и образован, Иона часто думал об этом и всякий раз счастливо улыбался, непременно находя ответ в душе своей – Господу нужное! Ибо более – некому. И в сердце его приходило волнующее осознание того, что он, махонький червячок человечий,  делает нечто угодное Господу. И становилось так хорошо на душе, что слёзы счастья проступали на глазах. И было жаль людей, которые ни разу в жизни не почувствовали этого запредельного ощущения любви и единения со всем сущим. Вот ведь оно, рядышком, надобно лишь открыть свою душу Господу и поверить, поверить не из-за страха наказания, не из-за болезни или горести какой-нибудь, а  просто поверить, ничего не прося взамен у Всевышнего, ибо все наши просьбы – прах перед тем, что есть Он.

Вскоре после разговора с Ионой Василию Васильевичу вдруг привезли грамоту от Юрия Дмитриевича с предложением о замирении. А ещё через два дня доложили, что Юрий  отъехал из Москвы в Звенигород. После этого известия весь коломенский дворец загудел от радостного возбуждения. Бояре один за другим приходили к Василию засвидетельствовать свою верность, кучковались в палатах, стояли на крыльце и во дворе, обсуждая свершившееся событие, а слуги уже готовили лошадей и собирали вещи для обратного путешествия.

На следующий же день, помолившись, и выехали. И опять потянулись обозы и люди, пешие и конные, но теперь они уже шли из Коломны в Москву, заполнив собой всю московскую дорогу.

– Помог Господь-то, – сказал Василий, нежно обнимая Марьюшку, – надоумил дядю.

Они ехали в крытой коляске с маленькими оконцами, сквозь которые по обеим сторонам видны были конные дружинники, охранявшие князя.

Тревожная радость была в душе Василия. Ещё не совсем верилось в такое счастливое разрешение, однако оно свершилось! Свершилось! И ежели, как говорит Иона, всё делается по воле Господней, то Господь помог ему. Ему, а не дяде! Слезы умиления и счастья проступили на глазах Василия Васильевича. Тут в оконце он увидел, как коляска обгоняет группу слепых нищих из трёх человек, ведомых мальчиком-поводырём, и велел остановиться.

– Подайте им чего-нибудь, – приказал он слугам, тотчас подъехавшим узнать, что надобно князю.

У одного из нищих были крупные, широко открытые глаза, но их полностью закрывали бельма. И когда слуга протянул ему хлеб с мясом, он рукой осторожно ощупал поданное, понюхал и лишь потом стал жадно есть, поводя белью своих глаз, будто пытался разглядеть что-то. А Василию при виде беспомощности этого человека, вдруг почему-то вспомнились слова Захара Кошкина о Всеволожском. Как он давеча сказал? Очи, мол, у него враскоряку… И невероятная поначалу мысль зародилась в голове Василия: «А зачем брать грех на душу? Можно ведь и иначе… Но наказать этого татя надобно. Говорят, так делали в Цареграде».

По приезду в Москву Василий Васильевич уже освоился с этой, показавшейся ему поначалу жутковатой мыслью, а посоветовавшись с матушкой и получив её одобрение, и вовсе убедился в правильности задуманного.

Ивана Дмитриевича Всеволожского привезли в Москву и посадили в темницу.

– Дозвольте мне поговорить с великим князем, – просил Иван Дмитриевич стражника, приносящего ему еду. – Скажите ему, что я прошу молвить слово перед ним.

Но стражник молча совал ему в скованные цепями руки миску с едой и тут же уходил, гулко щёлкая железным засовом на двери.

 В темнице не было окон, свечей Ивану Дмитриевичу не давали, и время суток он определял лишь по приходу стражника с едой. Однажды, когда по его расчётам  была  ночь, к нему вдруг пришло сразу несколько человек. Двое из них были со свечами. Сзади них Иван Дмитриевич вроде бы разглядел одного московского боярина и подумал с надеждой, что пришли звать его к князю. Но двое из вошедших, ни слова не говоря, неожиданно сбили его с ног, а потом насели на него, коленями придавив к полу. А ещё двое ухватили  голову, и в руках одного из них блеснул нож. « Всё, – обреченно подумал Иван Дмитриевич, – теперича конец…»

– Господу помолиться хотя бы дайте, – умоляюще прохрипел он.

– Успеешь, – сказал один из насевших на него.

А тот, что был с ножом, вдруг схватил его за яблоко левого глаза, с силой утопив корявые пальцы в глазнице, потянул на себя, и острая боль пронзила голову Ивана Дмитриевича. Что-то сверкнуло и погасло, и теплая кровь потекла по щеке.

– Что вы деяте, ироды?.. – прошептал Иван Дмитриевич, с ужасом осознав происходящее с ним.

И замотал головой в попытке не даться этим страшным пальцам, которые уже хватали его и за правый глаз. И в конце концов ухватили. Опять была боль, всё померкло, и он потерял сознание. А через несколько дней, не выдержав поругания над собой, Иван Дмитриевич Всеволожский скончался.

Узнав об этом, Василий Васильевич сначала испугался, но, поговорив с матушкой, тотчас и успокоился. Видит Бог, он  не хотел погибели Ивана Дмитриевича, а ежели Господь всё-таки взял его,  значит, так и надо, ибо всё делается по воле Всевышнего.

 

 

                                          ГЛАВА 14

 

По приезду в Мещерский городок, спустя некоторое время, Константин Александрович устроил пиршество в честь нового наместника. Хотя и было это ему как оскомина, однако приходилось терпеть и приноравливаться к въедливому московскому пригляду.  Впрочем, Константин Александрович и мало на что уже надеялся. Давно минуло то время, когда мещерский улус, находясь под покровительством могущественного Сарая, был в почёте и у татар, и у русских, и никто не смел покуситься на владения мещерских князей. После смерти сына Узбека Джанибека в Орде начался раздрай. Менялись ханы, менялось и их отношение к далёкому окраинному улусу, которым к тому же правили обрусевшие князья. И уже в 1376 году татары, проходя по Мордовии и Мещёре, сожгли Мещерский городок как вражеский. Князь Юрий Федорович, дед Константина Александровича, спасся, схоронившись в окрестных глухих лесах. А вернувшись на пепелище, велел ставить город на новом месте, саженях в шестистах выше по Оке.  В 1380 году Юрий Фёдорович во главе четырёхтысячного мещерского полка участвовал в Куликовской битве и погиб, защищая Русь от татар.

После взятия татарами Москвы в 1382 году Мещёра опять оказалась под властью Сарая, но в 1392 году хан Тохтамыш отдал весь этот край великому князю Василию Дмитриевичу. Тогда и появились в Мещерском городке первые московские наместники и воеводы.

 

Боярин Скиня с супругой званы были к обеду, и в княжьем доме все суетились, готовясь к их прибытию. Слуги бегали туда-сюда, стряпухи что-то варили, пекли, парили, густо пахло пирогами и жареным луком.

  Андрей с Семёном во дворе за баней  показывали младшему брату Борису, как надобно сражаться на саблях.  Борис ходил  вокруг с палкой в руке, изображавшей саблю, и ею пытался вмешаться в сражение.  Но бойцы уже вошли в азарт.

– Отойди! –  отстраняли они брата.

Слышался только  лязг клинков и пыхтение. Оба уже вспотели, скинули рубахи, но никто не желал уступать. Наконец Семён опустил оружие.

– Будя, – сказал он, – кажись, гости уже собираются.

–А я, ежели  всамделе, нынче бы два раза тебя достал, – отирая пот с лица, заключил довольный Андрей.

– Поднаторел… – нехотя согласился Семён. – Слышь, собираются, – показал он на соседний дом.

Двор наместника располагался рядом с княжьим, и слышно было, как там запрягают лошадей. Расстояние между домами было небольшое, и любой простолюдин вышел бы из одних ворот и тут же вошёл в другие, но для знатных людей пешее передвижение считалось унизительным.

Андрей с братом Семёном, умывшись и переодевшись, вышли на крыльцо и ждали, когда соседи соберутся к поездке. С крыльца был виден кусок боярского двора.

– Ждёшь? – с подковырочкой спросил Семён.

– А чего мне ждать? – сразу ощетинившись, повернулся к нему Андрей.

– Ну будя, будя, – смирил его Семён, – так я, шуткую…

– Но, милая! – сказал возница в соседнем дворе.

И вскоре две коляски, дальним путём обогнув обе усадьбы, въехали на княжий двор. Из передней, крытой, вышел сам Скиня, а за ним и его супруга. На ней была лёгкая кунья шубка с круглым, как ожерелье, собольим воротником вокруг шеи, на голове – белый платок с жемчужинками на концах и сверху  шапка-кокошник, понизу с ободком из драгоценных камешков.

– Супруга моя Анастасия Ивановна, – представил Скиня  жену.

На крыльцо вышел и сам Константин Александрович. Перед тем долго сомневался, выходить или не выходить, но потом решил: выйду, с меня не убудет, а с наместником надобно ладить. За ним – Москва.

Анастасия слегка поклонилась всем. Держалась она с горделивым достоинством, лицо холёное, красивое, но неулыбчивое, да и в васильковых глазах холодок и как бы даже безразличие.

Она лишь мельком глянула на Андрея, никак не отметив его среди прочих. «Грымза…» –  подумал княжич. Теперь он знал, что Анастасия ровесница ему и ожидал увидеть недовольную старым мужем молодую женщину, а она, судя по её виду, даже гордилась своим важным супругом. Андрей сразу почувствовал, что возрастом, тем истинным возрастом, который происходит не от количества прожитых лет, а от содержимого этого прожитого, Анастасия гораздо старше его. 

Со Скиней приехал и его помощник, не родовитый, но богатый, торгового склада человек. Звали его Прохором, было ему лет сорок-сорок пять, и приехал он один, без супруги. Потом из разговоров выяснилось, что жена его больна и осталась пока в Москве. Самого же Прохора более всего интересовало скорьё и здешние цены на него.

Слуги раздели гостей, и Константин Александрович с присоединившейся к ним супругой Агриппиной  повёл их по княжьим покоям, показывая залы. Гости с князем и десятилетним братом Андрея Борисом, который семенил возле Анастасии, шли впереди, а все остальные – сзади.

На Анастасии было лазоревое платье из дорогого шёлка и красные сапожки на каблучках, которые при каждом шаге по дощатому полу издавали звуки: ток-ток, и в такт этому «ток-ток» колебались серебряные кисточки на золотом поясе, туда-сюда перемещаясь по её крутым бёдрам. Шёлковая ткань ниспадала вниз, отчетливо выделяя эти бедра, и Андрей, идя сзади, с удовольствием следил, как серебряные кисточки ходят по ним, будто поглаживают. «Хороша, однако!..» – подумал он, глядя на эти движения. И вдруг каким-то непонятным образом почувствовал, что она чует его взгляд.  «Вот сейчас обернётся», – с уверенностью подумал он. И точно – она вдруг обернулась. Её взгляд быстро скользнул по нему. Глаза Андрея, как у воришки, тотчас убежали в сторону.  Анастасия же обратилась  к жене Семёна Софье с довольно пустым и необязательным вопросом:

– Верно, на такой большой дом дров много надобно?

– Шибко много, – ответила Софья.

Приблизилась к Анастасии, и они стали разговаривать.

«Неужели она почуяла, что я глядел на неё? – гадал Андрей. – А вообще-то не такая уж она и грымза…» – решил он.

Сели за стол в трапезной, но по отдельности: женщины с одной стороны, мужчины – с другой. И на каждом конце завязался свой разговор.

– Опять этот Матвей народ мутит, – жаловался мещерский поп отец Павел, – ходит и брешет, и брешет. Мол, иконы это дощки, как идолы, и нельзя на них молиться, и что все попы – мздоимцы, хлеще татар народ грабят. И всякую другую хулу говорил. Что с ним делать – не ведаю.

Был Павел телом грузен, с чёрной окладистой бородой и говорил басом.

– Да ты его осадил бы, – сказал Константин Александрович, не желавший вмешиваться в церковные отношения.

Грешным делом, он и сам сомневался: а всё ли у попов верно, по Евангелию ли? Ведь нигде в Писании не сказано, что на иконы молиться надо. В Городке же, Константин Александрович сам не раз видел, у многих в избах ещё старые идолы хранятся. Спросил у одного мужика: для чего, ежели ты христианин? А тот ответил: просто так, мол, на всякий случай, чтобы надёжнее было. Это что же, выходит, ежели Христос не поможет, то Перуна али Макошь просить надо?

– Ну как объяснишь ему, что не дощка это, – ответил Павел, – а образ Господний. Недоступен человеческому глазу Господь, сирые и глупые букашки мы перед ним, потому и нужен нам образ.  Сам Господь дал нам этот образ, и когда склоняемся мы перед иконой, то не дощке молимся, а Духу Святому, что всегда за образом стоит. Гордыня и мудрствование – прямой путь к еретичеству. Тропка эта токо с виду твёрдая, а мысочком её коснешься  – вмиг засосёт как в трясину. Вот так и Матвея засосало.

– Коли бы не новгородские да псковские еретики, не засосало бы, – нехотя возразил Константин Александрович.

– Оно, конечно, новгородцы – да, – согласился  Павел, – однако почему-то одного его засосало.

С год тому назад в Мещёру забрели какие-то странники из Новгорода Великого. С виду люди богомольные, но оказалось, что это стригольники – еретики, которых в своё время ещё митрополит Фотий проклял. Иконы и всякие церковные обряды они отрицали и молились где придется, наподобие некоторых некрещёных татар, которые свою мусульманскую веру ещё со времен Бахмета сохраняли.

– Да будя уж об этом, – вздохнув, сказал Константин Александрович. – Гостей небось утомили такими речами.

– Нет, нет, нисколько не утомили, – возразил Скиня.– Дюже занятно даже. И на Москве этой нечисти хватает.

Скиня выглядел моложе своих пятидесяти: в бороде седина едва проклюнулась,  лицо скуластое гладкое, глазки  тёмные хитрые, с одного собеседника на другого блошками скачут, будто ищут чего-то. А от еды  и медовухи носом захлюпал, видно,  в здоровый пот бросило.

За трапезой сидели долго. Андрей в разговоре почти не участвовал, более слушал,  иногда украдкой поглядывая на  молодую супругу боярина, и вспоминал, как нёс её  из речки и какие у неё тугие бедра… Но она на него не глядела, и это задевало его самолюбие. «Грымза», – опять решил он, однако уже без прежней уверенности в этом. Анастасия ему всё-таки нравилась.  Вскоре женщины, отобедав, пошли глядеть первенца Семёна, маленького Василия, и Андрей заскучал.

Все уже находились в порядочном подпитии, разговор шёл о всякой всячине: об охоте, о лошадях, об урожае, поговорили и о татарах в Орде – как и что там, и усидит ли Улу-Мухаммед в Сарае или нет. Тут Скиня вспомнил и о ширинах, от которых в древности отпочковался род князей мещерских.

– Вы, верно, и до сей поры дружны с ними? – как бы между прочим спросил он.

– Как сказать… – уклонился от прямого ответа Константин Александрович. – Дружны-не дружны, но встречаться приходится. – И добавил: – Да и тебе, любезный Артём Васильевич, верно, доводилось встречаться с ними.

– Как же, как же, – согласился Скиня, – хлебосольный народ, приятственный.

 «Видно, из Москвы наказ получил, – подумал князь, – вот и щупает». И усмехнулся внутренне: «Побаиваются мещерских, как бы мы в союз с татарами не вступились. Никак не хотят признать нас за русских…» Поглядел на Скиню: скуластый, глазки тёмные – вылитый татарин. А небось русским себя считает!  Так обидно сделалось Константину Александровичу, и то ли от этой обиды, то ли от хмеля в голове  не сдержался он, хряснул кулаком по столу, аж кубки подпрыгнули:

– А мой дед Юрий Фёдорович за Русь голову положил!

И хотел спросить у Скини: «А твой где был?!» Но вовремя остановился. Все примолкли. Подбежал слуга с тряпицей, стал вытирать расплескавшееся из кубков вино.

После этого разговор свернулся. Ради приличия поговорили ещё немного о предстоящей зиме, и Скиня послал служанку за своей супругой: пора было разъезжаться.

Все встали из-за стола, отец Павел начал говорить молитву, и Андрей воспользовался этим: незаметно скользнул за служанкой, которая шла со свечой в руке, и дождался, когда та позовет Анастасию. Он не знал, что сделает, и, наверно, на трезвую голову ничего и не стал бы делать, но сейчас был под хмельком, и в нём бродили самые невероятные мысли и желания.

Боярыня вышла из комнаты следом за служанкой, а остальные женщины, на его счастье, замешкались, и Андрей, зло прошипев служанке: «ступай» и подтолкнув её далее по коридору, остановился перед Анастасией.

– Я… – сказал он и замялся, не зная, что и как и зачем говорить.

Весь хмель вдруг разом вылетел из него, и он растерялся. Но Анастасия выручила его.

– Я, князь, тогда на речке не поблагодарила тебя… – сказала она.

И вроде бы улыбнулась. Но служанка со свечой остановилась в отдалении, света не хватало, и точно не видно было – улыбнулась или не улыбнулась.

– Теперь благодарствую, – с мягкостью в голосе закончила она.

И  прошла мимо,  платьем своим слегка задев его, и заторопилась, потому как сзади, из комнаты, уже выходили провожающие.

Вечерний марш Андрея на женскую половину не остался незамеченным, и на следующее утро он получил внушение от отца:

– Женю сукина сына, – пригрозил тот.

 

  Андрей  же после этой трапезы стал часто  думать об Анастасии.  Пенял себе: мол, мужнина жена она, грех… И вон других девок скоко. И батюшка, кажись, невесту ему уже ищет. А эта… Чужая жена, стариком порченная. Баба. Всеми способами он пытался возбудить в себе неприязнь к Анастасии, но ничего не получалось. Вместо того каждый день после обеда, когда все отдыхать ложились, он    выходил на крыльцо, с которого двор Скининой усадьбы видать было.  Стоял и ждал, а вдруг она появится. И дождался. Через несколько дней она во двор вышла и какой-то бабе, служанке, видно, что-то выговаривать начала. А сама нет-нет да в его сторону и зыркнет. Невзначай как бы. Но не невзначай вовсе.

 Анастасия  молодого княжича хорошо запомнила и, сидя в своей светлице, в оконце в сторону княжьего дворца теперь частенько  поглядывала. Просто так, от скуки поглядывала. Мол, в погляде греха никакого нету. Какой грех от погляда? Но слюда в оконце была старая, мутная, и ежели она его на крыльце хотя и плоховато, но всё-таки видела, то он её разглядеть никак не мог. А это нехорошо было. Ведь ежели мужик желает на тебя смотреть, то надобно чтобы видел,  иначе какой же толк от всего этого? А очень хотелось снова поглядеть, как он смотрит. Давеча его сестра Варя её похвалила: мол, замужняя, а краше любой девицы. А Анастасия как-то и не  чувствовала себя замужней. Отдали за Скиню, словно продали, а саму никто и не спрашивал.  Венчание, свадьба – всё как в тумане.  Да и венчание было негласное, без гостей почти.   Наверно, Скиня попу денег дал, потому как  она у боярина уже третьей женой была. Одна, говорят, померла, а вторая – неизвестно куда подевалась: то ли в монастырь ушла, то ли тоже померла. От обеих жён у Скини детей не было, а ему уже пятьдесят стукнуло, и, беря молодую,  он, видно, ещё надеялся на что-то. Но дитё так и не зачиналось.

Сначала Анастасия была довольна богатством и почётом, но в жизни со стариком радости было мало, а его приставания вскоре сделались так неприятны , что она почти возненавидела его.  Знала, что грех так думать, но не могла иначе.  «Лишь бы не пришёл», – молилась она каждый вечер, ложась спать и прислушиваясь: не идёт ли?  И когда Скиня не приходил, благодарила Господа, что в эту ночь не придётся ей подчиняться  его постыдным наставлениям, при помощи которых он пытался ублажить свою угасающую похоть.  Однако надобно было терпеть. Она  и терпела. Но и мечтать начала: будто бы приходит к ней  красный  молодец, садится рядом на ложницу и гладит её, и так это приятно, что по всему телу мурашки бегают. Но если прежде  лица этого молодца она не видела, то теперь оно проявилось и сделалось как у княжича.

 

                                 ГЛАВА 15

 

 Великий князь со своей супругой и матушкой Софьей Витовтовной опять обосновался в Кремлёвском дворце, и стала налаживаться прежняя жизнь. По всей Москве стучали топоры, вжикали пилы, везде смачно пахло свежим смолистым деревом: то жители ставили новые избы взамен сгоревших. Прибавилось людей на улицах, заработали торги и базары, начали приезжать купцы с товарами. И всё было бы хорошо, если бы не сыновья Юрия Дмитриевича, обосновавшиеся в Костроме. По донесениям соглядатаев Василий с Шемякой собирали рать на великого князя.

– Надобно их упредить, – советовали великому князю  бояре.

Но рязанский епископ Иона, выполнявший обязанности митрополита и теперь иногда подолгу живший в Москве, уговаривал Василия Васильевича попытаться всё-таки замириться с братьями. Однако замирения не получалось, и, когда в августе князю доложили, что на подмогу в Кострому пришли вятчане, а также полки из Галича от Юрия, Василий Васильевич решился и послал на братьев войско под начальством воеводы князя Юрия Патрикеевича.

Обе рати сошлись 28 сентября на Костромской земле возле небольшой речки Кусь. Войска великого князя были разбиты, а воевода Юрий Патрикеевич попал в плен. Доспехи на нём от ударов все были помяты, а порты на заду порваны, и когда его привели в избу, в которой расположились братья, Василий, заметив это, зло усмехнулся:

– То-то мои вои жалились, что чья-то голая жопа им свет застит!

Все засмеялись.

– Ты можешь убить меня, – ненавидяще глянул на него воевода, – но изголяться над собой я не дозволю…

– Да Господь с тобой, Юрий Патрикеевич, – улыбнулся Василий, – я и не помышлял такого.

Он не хотел вражды с воеводой, потому как, несмотря на поражение, Юрий Патрикеевич военачальником был хорошим и мог еще когда-нибудь пригодиться. Теперь дорога на Москву была открыта, и если поторопиться до того, как великий князь успеет собрать новые полки, то можно войти в город беспрепятственно.

По знаку князя воеводу увели. А Василий позвал дьяка, и тот написал письмо в Галич, в котором братья звали своего батюшку на великий стол в Москву.

Получив письмо от сыновей, Юрий Дмитриевич долго думал, прежде чем принять решение. Теперь, в случае занятия великого стола, он, наученный горьким опытом, не стал бы притеснять московских бояр. Многим из них, по сути, было всё равно, кто будет княжить, лишь бы блюли их угодья да честь боярскую. Взбрыкнут разве лишь Голтяевы с Кошкиными, да и то не все. А как много можно было бы сделать… Перво-наперво прибрать к рукам ослабевшую Рязань, надавить на Бориса в Твери, а Литве поставить заслон. Своих воев у литовцев не густо, более русичами пробавляются, и много русских земель можно было бы вернуть. А потом заняться своевольным Новгородом. Ещё и татары… Но в Орде раздрай, и вряд ли царь пойдёт на Русь: после Куликова поля – побаиваются.

Так думал Юрий Дмитриевич, и сладки были эти думы. Надолго вперёд загадывал, но, видно, не судьба: он ведь крест целовал. Не перед Васькой, а перед самим Господом клятву дал. С тех пор, когда он не послушался Фотия, а потом бегал за ним, дабы начавшийся в Галиче мор остановить, Юрий Дмитриевич Господнего гнева пуще всего страшился. Да и годы уже  подпирают. Иногда в теле слабость образуется, и всё полежать хочется. Жизнь-то не тесто квасное – не растянешь.

И Юрий Дмитриевич отказался от великого княжения.

В Москве поражение войска Юрия Патрикеевича всех сильно испугало. Василий Васильевич срочно отрядил людей для сбора новых полков. Все ждали, что галичане вот-вот пойдут на Москву. Но вскоре великому князю доложили, что Василий  с Шемякой по-прежнему сидят в Костроме и что Юрий Дмитриевич отказался соединяться с ними, однако в битве на Куси его полки участвовали, отчего и перевес оказался на стороне братьев. Это последнее известие разозлило великого князя.

– Крест целовал! – возмутился он в разговоре с матушкой. – Как же так?

– За то наказывать надобно, – поддержала его возмущение Софья Витовтовна.

– Сызнова брань? – глянул на неё Василий.

– А куды ж деваться, – пожала плечами княгиня.

Софья заметно постарела: глаза выцвели, губы сделались тоньше, а седые волосы она тщательно закрывала платком с шапкой.

– Иона пенять станет, – в сомнении сказал Василий.

– Пущай пеняет, не твоя вина.

– Да-да, – неожиданно согласился Василий, – он клятву переступил. Галич – гнездо осиное! Сжечь! Разорить! Чтобы духу его не осталось!

Князю исполнилось девятнадцать лет, он заметно возмужал, раздвинулся в плечах, на лице начала образовываться мягкая русая бородка с усами, в движениях появилась уверенность. Однако Василий по-прежнему не любил принимать каких-либо ответственных решений, надеясь более на бояр и матушку, но иногда вдруг, чувствуя, что теряет свое княжеское достоинство, вспыхивал и отдавал  неожиданные, порой даже для самого себя, приказания, которые потом отменить уже было бы зазорно.

Вот и теперь, слово вылетело и, как ниточка с клубочка, потянуло за собой продолжение, которое, хочешь-не хочешь, надо было разматывать до конца.

Войска собирали по всем зависимым от Москвы княжествам. И рязанский князь Иван Фёдорович, которому совсем ни к чему была брань с Юрием Дмитриевичем, вынужден был прислать свой полк. После смерти великого князя Олега Ивановича Рязанское княжество ослабело и стало терять самостоятельность. И это было не удивительно: случалось, что татары ежегодно, а иногда и не единожды в году, приходили с разбоем на рязанскую землю. Все два с половиной столетия властвования Орды Рязань всегда первая принимала удары кочевников и, не в силах защищаться в одиночку, вынуждена была искать помощи сначала у Литвы, а после смерти Витовта – у  Москвы, которая и сама была не прочь прибрать к рукам рязанские угодья. Досадно и неприятно было Ивану Фёдоровичу сознавать свою зависимость, но и делать было нечего – приходилось подчиняться.

Как только установился первопуток, свежие московские полки во главе с великим князем двинулись на Галич. Шли, как обычно, через Владимир и Суздаль. Почти в это же время Василий с Шемякой, по льду перейдя Волгу, неспешно направились в Ростовскую землю, не решаясь без согласия отца на активные действия. Обе рати благополучно разминулись.

 Юрий Дмитриевич, узнав о приближении московского войска, успел отъехать в Белоозеро. А Василий Васильевич, придя к Галичю, взял город, разграбил его и сжёг дотла. И все селения, и посады вокруг были разграблены и сожжены. Остались нетронутыми лишь монастыри да каменные храмы, а деревянные – все погорели. Напрасно владыка галицкий Паисий упрашивал Василия смирить гнев свой.

– Не я клятву порушил, – ответил ему Василий Васильевич.

Уходя с опустошённой галицкой земли, великий князь увёл с собой и большой полон.

                                   

Юрий Дмитриевич, вернувшись в Галич, с трудом узнал то место, где прежде стоял город. Всё было сожжено и порушено. Везде из свежевыпавшего снега торчали остовы печей да выглядывали чёрные головёшки, стаи одичавших собак грызли мёрзлую человечину, в городе появились и волки. Оставшиеся в живых галичане ютились в наспех вырытых землянках.

Князь остановился посреди этого разора на  Столбищенском холме, на месте бывшего своего дворца, и  челюсти его сжались до желваков на скулах.

После этого речи о мире быть уже не могло. Юрий Дмитриевич  послал людей за сыновьями и тут же начал собирать войско.  К весне  рать была собрана, а в начале марта объединенное вятско-галицкое войско вошло в Ростовскую землю.

Узнав об этом, и Василий Васильевич стал созывать полки. Все зависимые от Москвы уделы обязаны были выставить воинов. В число этих земель попало и Мещерское княжество.

 

                                    ГЛАВА 16

 

Скиня со своей супругой не часто, но стали бывать в княжеском дворце. Анастасия подружилась с женой Семёна Софьей. Обе были увлечены вышивкой и обычно по приезду Анастасии уходили на женскую половину и занимались там рукоделием. Андрей слонялся по комнатам в надежде как-нибудь случайно встретиться с ней и поговорить. Хотя и не знал, для чего ему это нужно и на что  надеется. Один раз даже под предлогом поиска младшего брата заглянул на женскую половину. Обе женщины и две служанки  сидели за столом и разбирали какую-то кучку тряпиц и ниток, привезённых Скининым купцом Прохором. Все женщины дружно посмотрели на Андрея.

– Бориска у вас тут не был? – спросил он, взглядом отыскивая её глаза.

– Бориска? – удивилась Софья. – Да вон же он, сзади тебя выглядывает.

Андрей обернулся и неожиданно увидел брата.

– А, вот ты где! – не растерявшись, сказал он.

Взял Бориса за загривок и в смущении пошел вместе с ним по коридору.  Сзади явно хихикнули. « Вот кикиморы! – мысленно заругался Андрей. – Неужли чего приметили? Хотя чего примечать?  Ничего такого я не сказал… Тогда пошто они хлехочут?»

– За што? – заверещал в его руках Борис.

– За дело, – отрезал Андрей, но брата отпустил.

– Я вот батюшке скажу, – погрозился тот.

Несколько раз и потом Скиня с супругой приезжали во дворец, но Андрею так и не удалось поговорить с Анастасией. Зато переглядки с крыльца на Скинин двор и обратно теперь случались ежедневно. Сразу после обеда, пока все отдыхали, Андрей выходил на крыльцо, а она на тот участок, откуда видно было это крыльцо, выводила собаку, которую спускали лишь на ночь для охраны, и вроде бы гуляла с ней туда-сюда по двору. И оба нет-нет да и поглядывали друг на друга. Он – откровенно заинтересованно, а она как бы по случайности. Но у него бурлило всё. И однажды Андрей не выдержал, огляделся – не видит ли кто? – и помахал ей рукой. Она тотчас отвернулась, передала пса дворовому мужику и ушла в избу.

А он не понял, почему она ушла. Испугалась что ли? Или он просто придумал, что она из-за него во двор выходит? Хотя навряд ли…

Однако после этого Анастасия перестала появляться во дворе. Не вышла она и на следующий день, и через два, и через неделю. Теперь они виделись лишь мельком: или во дворце, или в церкви во время службы, но при этом всегда рядом с ней был Скиня, и не то чтобы поговорить, а и поглядеть на неё толком было совершенно невозможно. Да и она, кажется, не обращала на него никакого внимания. Поздоровается холодно и проходит, гордая и недоступная. « Грымза!» – мысленно ругался Андрей, вместе с тем всё более и более желая её. Если при первой встрече ему приглянулись её удивительные васильковые глаза, то теперь он разглядел и  остальное, и всё это влекло его неудержимо. Андрей не был безгрешным агнцем и иногда пользовался услугами дворовых девок, но теперь и про них забыл. « Анастасия, Настя, Настенька», – шептал он, ложась спать. И иногда она снилась ему, но даже и во сне, когда вроде бы всё и должно было уже случиться,  всё-таки убегала от него. « Грымза… –  разочарованно думал он, просыпаясь, и грозился: – Ну ужо,  я доберусь до тебя!..»

А вот то, что думать так о чужой жене грешно, ему особенно и в голову не приходило.  Он был крещён, вместе с домашними ходил в церковь, молился, но воспринимал всё это отвлеченно: где-то там, наверху, на небе или ещё где, есть Бог, который, как говорит поп, всё видит и наказывает за грехи. Но Бог далеко, а жизнь вот она, рядышком, и как быть, если человек грешен? Сам отец Павел всё время твердит: грешен человек, грешен… Так что же делать? Да и зачем думать об этом? Пусть как есть, так и будет.

Но все эти мысли лишь вскользь, самым краешком своим  задевали сознание Андрея, почти не оказывая на него никакого влияния. Как и у всех молодых и физически крепких людей перед ним была сиюминутная жизнь, интересная и увлекательная, а что будет потом, то будет потом, и случится ещё нескоро.

Анастасия Господа боялась и мучительно переживала своё увлечение княжичем. Потому и во двор перестала выходить и бранила себя, что ранее выходила, поддалась греху.  На исповеди отцу Павлу она о том ничего не сказала, утаила. И от этого ещё больше изводилась. «Защити меня, Господи, спаси…» – молилась она, стоя на коленях перед иконами. И вроде бы успокаивалась, в душу приходило какое-то смирение. Но как только ложилась спать, сразу же княжич вставал перед глазами, а во всём теле появлялось сладостное томление, и не было уже никакого смирения, а было острое желание любви и ласки.

Но приходилось сдерживаться, и она при встречах делала вид, что не замечает его, хотя всё замечала, всё до капельки: и как он глядит на неё, и как хмурится, когда она проходит мимо, не обращая на него никакого внимания, и даже спиной чувствовала его ласкающий взгляд на себе. И так хотелось пожалеть его…

В середине февраля Скиню зачем-то вызвали в Москву. Думая, что это ненадолго, он поехал один, и Андрей, узнав об этом, обрадовался, решив, что теперь непременно встретится с ней. Однако случилось обратное: Анастасия без супруга вообще перестала бывать в княжеском дворце. Андрей лишь иногда через Софью, которая ходила к Анастасии, передавал ей обычный в таких случаях поклон, а она отвечала тем же. И всё – более никаких отношений. Он же, несмотря на всю её внешнюю холодность,  чувствовал, что это не так, что, скорее всего, это обыкновенное притворство. Но и сомнения оставались. Теперь же, когда Анастасия вдруг перестала бывать у них, это неожиданное отчуждение сделалось подтверждением её притворства. Ведь ежели она действительно равнодушна к нему, то к чему это затворничество?

Так прошло недели две, миновали  холода, а  потом случилась оттепель. Выпал чистенький пушистый снежок, улёгся на старый, запылившийся от семян трав и деревьев; с юга подул тёплый ветер, а на небе промеж ходко плывущих на север облаков образовались синие прогалы.

– Ишь как, – вслух удивлялся дворовый мужик Иван, лопатой прогребая дорожку в снегу, – в тепло повернуло. Да больно рано, не к добру это. Обманка…

– Ты пошто ворчишь? – спросил у него Андрей, спускаясь с крыльца.

Он был в кафтане, без шапки, давно не стриженые  темно-русые, слегка вьющиеся на кончиках волосы рассыпались по плечам.

– Да вот, – сняв шапку, поклонился ему Иван, – рано, говорю, тепло-то.

– А тебе что, худо от этого? – улыбнулся Андрей, сладко потягиваясь.

Наклонился, сгрёб в кучку мягкий, податливый снег, сделал из него снежок, поглядел, куда бы кинуть, и с силой влепил в столбик забора, разделявшего княжескую и Скинину усадьбы. С другой стороны к изгороди сразу же подбежала рычащая собака, а за ней, по брюшко проваливаясь в снегу, ковыляло четыре толстеньких лобастых щенка. Следом за щенками, торопясь, шла Анастасия.

– Нельзя, Найда! Нельзя! – приказала она собаке, беря её за ошейник.

– Добрый день, Анастасия Ивановна, – поздоровался Андрей, подходя к забору.

– День добрый, Андрей Константинович, – ответила Анастасия.

На ней была лёгкая соболья шубка, воротник по случаю тепла не застёгнут, и виднелась нежная шейка с маленькой родинкой, а далее розовые щёчки и глаза, как два василька на белом снегу. На голове – голубой плат и невысокая меховая шапочка.

– Ощенилась? – спросил Андрей.

– Давно уже, – ответила Анастасия, делая вид, что полностью занята сдерживанием порыкивающей собаки.

– То-то я гляжу, ты с ней не гуляла, – сказал Андрей.

И, помедлив, спросил с решимостью:

– Теперича-то, верно, будешь?

Лицо её вдруг начало краснеть. И сам он смутился неожиданности своих слов, которые прозвучали, как предложение к свиданию. « Вот сейчас отлуп даст…» – затаив дыхание, ждал он. Но Анастасия молчала, и он молчал.

– Щенки-то толстенькие, добрые щенки, – сказал Андрей, прерывая молчание.

– Пятерых ощенила, – ответила Анастасия, – да один дохленьким оказался.

– А мне одного дашь?

– Так выбирай, – улыбнулась она, впервые взглянув на него.

От этой улыбки лицо её будто осветилось, сделалось добрым, приветливым. «Теперича моя! Моя!..» – радостно пело всё внутри него.

– Вон энтого,  лобастенького, – сказал он, указывая на щенка. – Кобелёк, верно?

Анастасия подала ему щенка в промежуток  столбчатой изгороди.

– Кобелёк, – сказал он, удостоверившись.

Найда, волнуясь, рвалась из рук хозяйки.

– Ну вот, вот он, – успокаивала её Анастасия, давая понюхать возвращённого щенка.

Лицо её опять приняло своё обычное строгое выражение.

– Нам пора, князь, – сказала она и пошла, ведя за ошейник собаку, а следом дружным цугом, проваливаясь в снегу, ковыляли косолапые щенки.

Андрей постоял, проводил её ласкающим взглядом, стараясь глядеть пристальнее, дабы она почувствовала, и по заботливо прочищенной для него Иваном дорожке пошел в дом, ибо хотя и случилась оттепель, однако на дворе всё же было не лето, и зябко сделалось.

Следующий день опять выдался солнечным, слегка подморозило, но погода образовалась приятная: тихо, светло, воздух сух, дышится легко. «Выйдет или не выйдет?» – гадал Андрей, стоя поутру на крыльце и глядя на Скинин двор.

Иван заканчивал расчищать территорию усадьбы, однако около забора снег не тронул, и вчерашняя проделанная тропка отчётливо выделялась в нём, и с той стороны навстречу тоже шли следы.

– От изгороди отгреби, – приказал Андрей.

– Так тама не ходють, – возразил Иван.

– Я тебе щас дам «не ходють», – пригрозил Андрей.

Иван глянул на него и понимающая улыбка тронула его губы. Серые глаза из-под такой же серой заячьей шапки, залихватски сдвинутой набекрень, хитрющие, умные.

– Я тебе! – кулаком погрозил ему Андрей, неприятно  озадаченный этой улыбкой простолюдина.

« Неужли чего заприметил, стервец…» – подумал с раздражением. И в этот момент увидел, как во дворе Скини появились два мужика с лопатами и принялись отгребать снег: один – вокруг дома, а другой – от изгороди. «Понятливая…» – с нежностью подумал он об Анастасии.

После обеда Андрей опять глядел – не вышла ли она на прогулку, но Анастасия появилась во дворе лишь к вечеру, перед самым закатом, вместе с собакой и щенками. Однако гуляла в отдалении. Андрей осмотрелся – вроде бы все уже разошлись по избам, и он, подойдя к изгороди, лёгким свистом стал приманивать собаку. Та, рыча, сразу же бросилась к нему, а за ней подошла и хозяйка:

– Нельзя, Найда, нельзя…

– Вечер добрый, Анастасия Ивановна, – поздоровался Андрей.

– Добрый, Андрей Константинович, – ответила Анастасия.

– А где мой-то? – улыбаясь, спросил он.

– Да вот он, приковылял карапузик, – с ласковостью сказала Анастасия, беря щенка на руки.

– Тю, – восхитился Андрей, промеж оградных столбиков поглаживая нежную шёрстку щенка в её руках, – какой мягонький!

И при этом как бы нечаянно задел  её руку. Она подняла на него свои васильковые глаза, взгляды их встретились, и Андрей не выдержал:

– Настенька…– прошептал он, беря её за руку.

– Князь! – возмутилась она, отстраняясь от него.

– Настенька, постой, не уходи, – умоляюще попросил он.

Но Анастасия повернулась и пошла, всё более ускоряя шаг, потому как его взгляд жёг ей спину, и она боялась, что ежели он окликнет её, то она не выдержит и обернётся, и тогда начнётся непоправимое.

Однако Андрей понял её торопливость и остался весьма собой доволен: дело сдвинулось!

 Анастасия, придя домой, на ходу сбросила шубку в руки служанки и сразу же поднялась к себе в светёлку.

– Господи, Пресвятая Богородица, матушка-заступница, – стоя на коленях перед образами, молилась она, – охрани, оборони меня от лукавого, не дай погибнуть…

И с надеждой вглядывалась в глаза лика Богородицы – как  Она смотрит? Намедни строго смотрела…

– Смилуйся, матушка, защити от проклятого… – шептала Анастасия.

Но всё внутри неё восставало против этих слов.  «Какой же он проклятый? – мысленно  сама себе возражала она. – Он же хороший…» Но взор Богородицы и нынче был строг и сумрачен. А ведь случались дни, когда он казался и ласковым. Анастасия понимала, что рисунок на иконе не может меняться, но он странным образом, в зависимости от её мыслей, всё-таки менялся, и от этого было страшно. Сразу же вспоминались грешники в аду, вечные муки и всё то, о чём говорит отец Павел. А она на исповеди грех свой утаила. В следующий раз надо будет сказать. Но как, как сказать, ежели люб он, ежели вся она извелась, истосковалась, ежели всё время думает о нём. Ведь едва уже и держится. Давеча, когда он её за руку взял, как только сил уйти хватило… И продолжая креститься и кланяться, Анастасия почти забыла, для чего это делает. Но тут же опомнилась и с ещё большим рвением  стала вслух молить Господа о прощении.

На следующий день, дабы у него не было причины видеть её, она велела послать княжичу выбранного им щенка. А гулять стала с другой стороны дома, откуда княжий дворец был не виден.

Андрей же, получив щенка, лишь усмехнулся. Теперь он уже точно знал, что при следующей встрече надобно быть настойчивее, и тогда всё получится.

Но ни на другой день, ни на третий Анастасия во дворе не появилась.  Андрей выносил щенка, гулял с ним возле забора и ждал, поглядывая в сторону Скининой усадьбы. Шёрстка у щенка была с рыженцой, и Андрей назвал его Рыжим.

Опять выпал снег, и Иван опять отгребал его. Как-то Андрей играл со щенком, давая ему грызть рукавицу. У щенка уже начали прорезаться зубки, и он с рычанием тащил рукавицу на себя, пытаясь вырвать из рук Андрея, а тот подначивал его:

– Ваззы её! Ваззы!

Иван, опершись на лопату, стоял неподалёку.

– Молодец! – хвалил щенка Андрей. – Так её! Так! Вот бы твоя хозяйка поглядела, каков ты…

– А она вечор с иной стороны ходила, – неожиданно сказал Иван и, чтобы княжич не подумал, что он о чем-то догадывается, пояснил : – Затишек тама…

Андрей посмотрел на него, но промолчал: чёрт с ним – мужик толковый, болтать не будет.

К вечеру того же дня он верхом проехал вокруг обеих усадеб и видел Анастасию, но привлекать её внимание не стал, а быстро проскакал мимо. И начал думать, как бы половчее да поудачливее встретиться с ней. Однако случилось  непредвиденное: на следующий день из Москвы вдруг вернулся Скиня, о существовании которого Андрей уже как-то и забыл, да приехал  не один, а с воеводой от великого князя. И все чаяния Андрея в одночасье расстроились.                              

 

                                ГЛАВА 17

 

Воевода Иван Васильевич Хулый, присланный из Москвы, оказался человеком въедливым и настырным.  Было ему около сорока. Небольшого роста, кряжистый, с густой красивой бородой тёмно-рыжего цвета, он производил впечатление человека обстоятельного и неглупого. Константин Александрович сразу же столкнулся с ним, когда Хулый пришёл жаловаться на мещерских воинов, которые отказались подчиняться ему. А он, мол,  прислан из Москвы и воевода здесь.

– Так это мои люди, – жёстко ответил  Константин Александрович, словами этими как бы отодвигая московитов от управления Мещёрой.

После этого разговора Хулый послал в Москву письмо, в котором говорилось, что « …надёжи на мещеряков никакой нету». Однако послание это, под видом разбоя, было перехвачено людьми мещерского князя и доставлено Константину Александровичу. После чего неприязнь князя к воеводе лишь усилилась.

Зимой из Москвы в Мещёру прислали небольшую пушку с пушкарём Федькой Вралем и  десятью пешцами. По просьбе Константина Александровича Федька один раз выстрелил из пушки. Ядро упало на лёд Оки и, пробив его, утонуло,  над всей округой поднялись стаи ворон, а местные жители собрались вокруг невиданной железной трубы, которая изрыгала пламя, дым и неслыханный грохот, и удивлялись этому из «немец» привезённому оружию.

– Вон ведь чего удумали, – говорил Михей, почёсывая волосатую грудь, – иного и пальцем ткнуть – окочурится, а тут вона чего – бульником,  чтобы уж зараз, аки муху, без сумления.

И Михей качал головой, удивляясь изобретательности людей при делании орудий для  убийства.

Прибытие этой пушки с пешцами сразу же подняло значимость воеводы. Хулый устроил в Городке пороховой погреб, а пушку затащили на бревенчатую городскую стену и поставили  с речной стороны. К пушке же определили постоянную стражу.

Все это весьма озаботило Константина Александровича, однако он по-прежнему, минуя указания Москвы, сам отправил в Сарай свой выход. А в поисках поддержки из Орды присовокупил к выходу и подарки. В Литву же были на всякий случай посланы люди с заверением в дружбе и  «молодшестве» мещерских князей.

Говорить с москвичами  о числе своих воинов князь  избегал, но однажды воевода Хулый спросил прямо:

– А вот скоко смогла бы выставить Мещёра воев? Комонных чтобы.

– Смотря для чего, – уклончиво ответил Константин Александрович.

– Великий князь, Василий Васильевич, изъявил желание сделать мещерский полк, – пояснил Хулый, – как то было при Дмитрии Ивановиче и князе мещерском Юрии Федоровиче.

Константин Александрович поморщился.

– Скоко было тогда, теперича не можно, – сказал он и добавил с подковыркой: – Землица-то наша поубавилась.

Князь имел в виду постоянную куплю, а иногда и захваты Москвой мещерских земель, когда московиты силой оттягали у Рязани и Мещёры многие  угодья, а иные принудили  продать за бесценок. Один лишь Городок сохранял пока видимость независимости. Но Константин Александрович уже чувствовал, что и это ненадолго. И он, так и не ответив на вопрос воеводы, перевёл разговор на другое.

Анастасию после возвращения Скини Андрей  видел редко. С собакой она теперь не гуляла, а если куда выезжала, то всегда в сопровождении мужа. И в церкви обычно стояла в отдалении. Но когда они, случалось, всё-таки встречались взглядами, то он успевал заметить в её, постоянно ускользающих от его взора, глазах нечто теплое для себя и потому не верил, что Анастасия добровольно избегает встречи с ним. Скиня… Конечно, Скиня. Старый козёл! Думая так, Андрей совсем  забывал, что Скиня – законный, венчанный супруг её, и что  не этот «старый козёл», а он сам не имеет к ней никакого отношения.

Однажды стало известно, что Скиня, ездивший куда-то со своими людьми, упал с лошади и повредил ногу, и теперь лежит недвижимый. На следующий день князья проведали наместника.

Скиня встретил гостей, сидя за столом в креслице. К левой ноге его была туго привязана дощечка. Тут же  находились отец Павел и воевода.

– Как же, Артём Васильевич, с тобой такая беда приключилась? – участливо спросил Константин Александрович после взаимных приветствий.

– Никогда такого не бывало, – пожаловался Скиня, – ехали по дороге, и тут вдруг, откуда ни возьмись, – заяц, прямо под ноги моему Чалому. Он – на дыбки, я с него и полетел.

– Да с чего же заяц на дорогу выскочил? – удивился князь.

– Вон Иван Васильевич, – кивнул Скиня на воеводу, – вроде бы лису видал.

– От лисы – да, – согласился Константин Александрович, – от погибели всякая тварь к человеку жмётся. Вот как-то по теплу в лугах стою и вдруг – шасть, ни с того ни с сего, мне прямо на сапог лягушонок прыгнул и сидит, стервец, не убегает. Чудеса – подумал, а глянул –  в траве за тем лягушонком уж охотится. А лягушонку, бедолаге, и деваться-то, окромя моего сапога, некуда.

– Так вот и люди, – с назиданием заметил отец Павел, – когда беда придет, то навроде того лягушонка, к Господу жмутся. А до того далее своего брюха и не зрят ничего.

В этот момент в комнату с кувшином в руках вошла Анастасия. И, видно, не ожидала увидеть такое множество народа, потому как даже приостановилась слегка и лишь потом поклонилась всем.

На ней было домашнее голубое платьице, которое слегка облегало её стройную фигуру, а на голове – плат такого же цвета, и из-под него выбился белокурый локон. Все мужики невольно поглядели на неё, заметили и этот локон, ненароком высунувшийся из-под платка. Замужней женщине показывать свои волосы чужим мужикам считалось стыдным.

Анастасия, почувствовав эти взгляды, заторопилась.

– Вот твоё питьё, – поставила она перед мужем кувшин.

– А Фроська где? – нахмурился Скиня. – Пошто ты сама носишь?

– Фроська к лекарю за мазью пошла, – ответила Анастасия и поспешно  вышла из комнаты.

« Лапушка-то какая! – с нежной восторженностью подумал Андрей, впервые увидевший её в таком  платье. – И волосы-то, как крылышки у лебёдушки! И всё этому старику?! – глянул он на Скиню: – Да пошто же он головой-то не ударился?!»

Потом посидели за столом,  поговорили, посочувствовали Скине, и пришла пора уходить. Анастасия вышла провожать гостей. На ней было уже другое платье, а волосы тщательно прикрыты. Андрей, последним сходя с крыльца, на второй ступеньке задержался.

– Чтой-то, Анастасия Ивановна, тебя совсем не видать теперь? – спросил он у стоявшей на крыльце Анастасии.

– Неколи, Андрей Константинович, – ответила она,– забот много.

– А я вот кажный вечер выхожу, – намекнул он. – Подрос щенок-то. Поглядела бы…

И  с надеждой,  снизу вверх, вопрошающе заглянул в её васильковые глаза.

Но Анастасия, словно не услышав его, обратилась к князю:

– Приезжайте к нам, Константин Александрович. Не забывайте нас, гости дорогие. Даст Бог, и Артём Васильевич оклемается вскорости.

И она в пояс поклонилась всем. Андрея же это её невнимание к себе сильно обидело. «Грымза… – опять подумал он. – Но что она могла сказать прилюдно?» И хотя  он соврал ей, что каждый вечер выходит гулять, теперь стал выходить.

Но ни этим вечером, ни последующими двумя она так и не появилась.   На четвёртый с утра  образовалось солнышко, дело уже продвигалось к весне, и горластый Скинин петух, выведя кур на подворье, взлетел на городьбу и закукарекал неожиданно хриплым, скрипучим голосом.

– Кыш отседова! – метлой замахнулся на петуха работник Иван.

– Мабуть, горло застудил, – засмеялся Андрей, выходя на крыльцо.

 Тут же взглядом окинул соседский двор – не видать ли? И тотчас, будто по его желанию, она появилась из-за угла дома вместе со служанкой, по дороге что-то объясняя ей.

– Добрый день, Анастасия Ивановна! – через городьбу громко поздоровался Андрей.

– Добрый, Андрей Константинович, – ответила Анастасия.

– Как здоровье Артёма Васильевича? – поинтересовался Андрей, подходя к изгороди.

  На поправку пошёл.

– Ходит ужель али нет?

– Покуда оберегается.

И Анастасия тоже подошла поближе к изгороди, а её служанка осталась в отдалении. « Сейчас или никогда», – подумал Андрей. И сказал негромко, чтобы только она услыхала:

– Выходи нынче вечером…

Анастасия изумленно глянула на него и застыла в растерянности.

– Андрей Константинович! – протестующе прошептала она.

– Да люба ты мне, Настенька, люба! –  с отчаянной решимостью произнёс он.

– Пошто ты так… – едва слышно сказала она.

И, вся зардевшись, торопясь, пошла к своему дому. « Эх-ма! - разочарованно подумал Андрей. – Поспешил. Напужал видать…»

 Анастасия в полном смятении вернулась в дом, в свою светлицу, и, сказавшись уставшей, затворилась в ней. Служанка Фрося, женщина в годах уже, приставленная Скиней следить за своей молодой супругой, этой её усталости не поверила, потому как время было утреннее и утомиться было ещё не с чего, а сопоставив ранее замечаемое ею и нынешнее общение Анастасии с княжичем, тотчас и определила причину недомогания своей хозяйки. Но, не будучи вполне уверенной в этом, решила пока  Скине ничего не говорить.

 Анастасия же, взбежав по лесенке в светлицу, на ходу щёлкнула засовом на двери и сразу кинулась к оконцу, из которого был виден кусок княжеского двора. Приникнув к оконной рамке, долго глядела, как Андрей ходит по двору, и любовалась им, пока он не скрылся за углом сенника. Какой он стройный, молодой, сильный!.. Как он сказал? Ты люба мне… « Люба, люба, люба…» – непроизвольно шептали её губы, и сердце сладко сжималось в груди. А видения уносили всё далее и далее, и Анастасия уже, словно наяву, чувствовала, как его руки обнимают её, как он целует, ласкает её грудь, всю её и… Но тут взгляд её упал на икону Богородицы и она вздрогнула, настолько необычно осуждающим было выражение глаз Святой Девы. « Блазнится верно…» – с испугом подумала Анастасия. Подошла к иконе и вгляделась в неё, пытаясь  опровергнуть своё впечатление, но выражение лика не переменилось.

– Господи… Господи… – с ужасом прошептала она. – Да что же такое я дею? Да как же так?

Анастасия упала на колени перед образами, уткнулась лбом в прохладную половицу и стала быстро-быстро говорить все молитвы, которые помнила, мысленно прося прощения  и время от времени с надеждой поднимая голову на образ: не помягчели ли очи на нём? И вскорости глаза Богородицы вроде бы подобрели, и оттого на душе сделалось полегче: простит, верно… Но он, он! –проклятый! – всё стоял перед глазами и говорил: « Люба, люба…» – « От сатаны это, от сатаны, – убеждала себя Анастасия, – молиться надобно…» А сердце в груди не верило этим словам: как же от сатаны, ежели люб он ей? И она ему?.. А любовь ведь от Господа… Так сам батюшка говорит. И тут же вспомнила, что на исповеди не сказала  всего, не открылась. А ведь батюшка, будто чуял чего, глядел на неё и говорил:

– Перед Господом грехов не утаишь.

А она – утаила. Грех, грех великий… Надобно всё сказать. Всё! Но как сказать? Отец Павел хотя и поп, но мужик ведь…

Весь день Анастасия ходила по дому и мытилась, чувствуя в себе мучительное раздвоение, словно в ней вдруг поселились сразу два человека: один стращал – в аду гореть будешь, ежели не покаешься, а другой убеждал, что подождать надобно, ибо в жизни всякое бывает, и вдруг как-нибудь всё само собой и уладится. Зачем же торопиться? А он… он всё-таки такой… такой!.. И опять встал перед глазами княжич, сильный, красивый. И вовсе не проклятый. Какой же он проклятый? Чем он-то виноват, коль люба она ему? Люба… Как это сладко…

Эта внутренняя неустроенность, видно, отразилась и на лице Анастасии, потому как Скиня, когда она принесла ему  растирание, спросил её, а не захворала ли и она часом?

– С чего? – резко, с раздражением ответила Анастасия.

Но тут же поправила себя, подошла к супругу и даже слегка обняла его:

– Сам давай выздоравливай, а со мной-то чего станется.

– Да вот, ступить уже опробовал, – сказал Скиня, показывая на ногу, – лекарь бает: слому, слава Богу, нету.

– Ну вот и пойдешь скоро, – успокоила его Анастасия.

Сейчас ей было даже жалко его. За время болезни Скиня как-то сразу сник, постарел, словно ярко горящая прежде лучинка вдруг догорать начала. «Старик ведь», – опять пожалела его Анастасия, но безотносительно к себе пожалела, как чужого.

В ту ночь она почти не спала. Да и ночь была коротка: едва в одном оконце заря погасла, как в другом тотчас новый блик зачался. Лежала Анастасия и думала.  Чего только не передумала, о чём только не вспомнила. Всю жизнь свою, как рыбёшку, по косточкам разобрала, всю переглядела. Да только ничего там, в жизни её, и не было. Ничегошеньки… Ни горя особого, ни радости, одно унылое бездумье, как водица в болотной канавке течёт и течёт сама по себе, а для чего течёт и куда течёт – никому то неведомо.

На рассвете заснула всё-таки. И приснилось ей, будто бы она без платья, голая, и с ним, но не рядом, а поодаль, и они вроде бы уже навстречу друг другу идут, как вдруг, откуда ни возьмись, мужики да почему-то с кольями, как бы бить кого-то собрались, а кричат:  «Пожар! Пожар!» И верно – огонь показался. Но изб кругом нету, а поле одно, ровное-ровное, как скатёрка. « Трава, видно, горит», – подумала Анастасия. « Не трава это, а  ты горишь», – вдруг сказал чей-то голос.  «Да нет, не я, – возразила Анастасия, оглядывая себя, – я – голая». И тут прямо перед собой увидела пылающую икону Богородицы из своей светёлки всю в огне, от земли до неба. « Господи!..» – в ужасе взмолилась она. « Это ты, ты виновата!» – сказал тот же голос. И тут с бешено колотящимся сердцем Анастасия проснулась.

Трясясь от страха, вскочила с ложницы, подбежала к оконцу,  к свету, к восходящему солнышку.

– Свят, свят, свят!.. Спаси, Господи… Защити! Помилуй мя…

Упала ниц перед образами и застыла в молитве, не смея поднять глаза на лик Богородицы. Но постепенно дрожь в теле унялась, сердце утихло. « В церковь надобно, к попу немедля!» – решительно подумала Анастасия и встала. Но на Богородицу только до середины, до ножек Спасителя глянула, чтобы глаз её не видеть.

После этого страшного сновидения Анастасия почти никуда из дома не выходила. Постилась три дня, а в воскресенье утром, украдкой от всех, пешком, благо храм располагался рядом с усадьбой, пришла к отцу Павлу.

В церкви было сумрачно, горела лишь одна лампадка перед образом Спасителя, а в небольшие окна света проникало мало. Высокая, дородная попадья Устинья ходила с тряпицей, вытирая пыль с икон и церковной утвари, готовясь к воскресной службе. Пахло воском и ладаном, а за печкой, которую топили зимой, надоедливо пиликал сверчок, и церковный служка Тимофей метлой пытался вымести его оттуда, приговаривая:

– Опять пришёл, негодник. Вот я тебе ужо!

Сверчок затих ненадолго, а потом опять продолжил свою песенку.

– Я говорила тебе, чище мести надобно, – заметила Устинья Тимофею, – крохи остаются.

– Да ведь так ужо до полу мету, – возразил Тимофей.

Рядом с попадьёй Тимофей, небольшого росточка да к тому же и  горбатенький слегка, выглядел карликом.

Увидев вошедшую в церковь крестящуюся Анастасию, Устинья отложила тряпицу и пошла навстречу. « Нехорошо, – подумала Анастасия, здороваясь с попадьёй, – теперь наверняка все знать будут, что я сюда приходила». Но делать было нечего.

– Отец Павел здесь ? – спросила она у попадьи.

– Тута. Кликнуть?

– Сделай милость, матушка.

Устинья посмотрела на неё. Карие глаза любопытные, но добрые. « Эта, ежели попросить, никому не скажет», – почему-то подумала Анастасия.

– С чем пожаловала, матушка Анастасия Ивановна? – спросил отец Павел, выходя из двери жилого помещения, которое было построено впритык к церкви и, по сути, являлось частью её. На священнике была старенькая домашняя ряса, голова не покрыта, чёрный волос с курчавостью.

– Я… – замялась Анастасия, глядя на остановившихся поодаль, но прислушивающихся к разговору попадью и Тимофея.

Отец Павел понял.

– Ты, матушка, на волю бы пошла, – предложил он своей супруге, – да и Тимоху  с собой возьми.

Попадья и Тимофей вышли из церкви.

– Говори, матушка, – обратился Павел к Анастасии.

Та быстро глянула на него и засмущалась: молодой ещё, стыдно такому рассказывать.

Павел заметил её смущение:

– Ты, матушка, говори, ни в чем не сумлевайся.

– Я, отче, покаяться желаю, – выдавила из себя Анастасия.

Павел удивился, однако удивления своего не выказал.

– После литургии надобно бы, – сказал он,– да ладно, Господь простит. Ты погоди тут, а я сейчас…

И пошёл переодеваться, недоумевая, с чем таким неотложным пришла эта молодая боярыня, что не стала даже дожидаться общего покаяния, которое обычно совершалось по воскресеньям.

Вернувшись уже в ризе и с епитрахилью, Павел перекрестился, положил на аналой крест и Евангелие и зажёг свечку. Заметив всё продолжающееся смущение и не

решительность Анастасии, сказал баском, негромко, но  с лёгкой укоризной:

– Ты, матушка, сюда не ко мне пришла, а к Господу. А от Господа чего хорониться? Мы все перед ним, аки воробышки на ладошке, со всех сторон видные. Говори, матушка, в чём грех твой?

– Стыдно, отче.

– То душа твоя трепещет, – объяснил Павел. – Не страшись, говори – чего тебе стыдно?

– Вожделею я, отче…

«Вон оно в чём дело, – начал догадываться Павел, – княжич, верно, более некому…» Он замечал ласковые взгляды Андрея, останавливавшиеся на молодой боярыне, но как-то не придавал им значения, потому как, грешным делом, и сам иногда любовался красотой этой женщины. Грешно, но куда уж от этого деться?

– Это молодой человек? – всё-таки уточнил он.

– Да, отче.

– И что-то приключилось?

– Нет ещё… Нет, нет! – краснея, торопливо повторила Анастасия.

– Добро, матушка, – кивнул отец Павел, – мне более говорить ничего не надобно. Сейчас я буду читать молитву, а ты в душе рассказывай всё Господу и проси прощения. Он услышит, и тебе полегчает. Непременно полегчает.

И когда отец Павел положил на голову Анастасии епитрахиль, ей действительно стало легче.

Из храма она вышла уже совершенно успокоенная и умиротворённая.

– Нынче литургия, – вслед ей напомнил Павел.

Он остался весьма доволен случившимся: «Ещё одну душу удалось отвратить от скверны. Хотя, конечно, старый Скиня не чета княжичу. Такая краса и … старику. Не в коня корм, да что поделаешь – так уж устроено Господом: кому – шиш, а кому – хлебушек да с маслицем. А почему так устроено – никому не ведо

мо».

В тот же день Анастасия, отстояв литургию и причастившись, окончательно успокоилась. Видела в храме и Андрея и глядела на него, и внутри вроде бы ничего не ёкало. А дома, молясь перед образом Богородицы, сразу увидела, что глаза на лике подобрели, и даже как бы в них некая особая ясность образовалась, будто кто их постным маслом протёр.

Отец Павел, проведя службу, дождался, когда все разойдутся, и, уставший, пошёл к себе в избу переодеваться. Устинья сидела за столом и перекладывала в лукошко принесённые прихожанами куриные яйца. Простолюдины обычно приносили всякую снедь: хлеб, яйца, рыбу, капусту, репу – в зависимости от сезона. Часть этих приношений раздавалась нищим, но многое оставалось и в семье священника, потому как его четверых детишек тоже кормить надо было. Тут же, на столе перед Устиньей, лежал и небольшой мешочек, в который она складывала монетки, пожертвованные людьми состоятельными.

– Глянь, – сказала Устинья, – чего нынче московитка оставила.

И показала мужу продолговатый кусочек серебра:

– Рупь целый. Расщедрилась…

– Покажь, покажь, – подбежал к ней старшенький, семилетний Акимушка.

– Убери, – велел супруге Павел.

А сам подумал с сомнением: «Вот покаялась эта боярыня и вроде бы искренне покаялась, но надолго ли?» Проводя службу, видел он, как княжич глядел на неё: глаза аки у волка – живьём едят. Выдюжит ли баба? Навряд ли… А ведь ежели чего, не дай Бог, промеж них содеется, то от этого токо один лай у князя с московитами образуется. Да и как всё это аукнется? И тут вспомнил отец Павел, как проходившие недавно через Городок странники рассказывали ему о девичьем монастыре рядом с Солотчинским, Зачатьевским зовётся. И вроде бы как не одной женщине помогло нахождение в нём: пустые прежде по многу лет бабы Господним благословением потом детишек понесли.  «Надо будет Скине сказать, – подумал Павел. – Он-то без сынов уже скоко мается. Третья жена… Молодая… Токо, может, дело-то не в женщинах, а в нём? Но это уж от Господа, как он решит, так и станется».

Прошло несколько дней. Отец Павел уже и подзабыл о своих размышлениях, но увидев однажды Анастасию и княжича, которые, видно, случайно встретились у водяных ворот, о мыслях своих вспомнил. Потому как уж очень доходчиво глянули друг на друга молодые люди. И ежели бы не народ кругом, наверняка бы остановились. «Ненадолго страха-то перед Господом хватило, – подумал отец Павел. – Силён бес, силён…»

Вечером того же дня, будучи у Скини, который начал потихоньку ходить, он вспомнил о своих раздумьях и рассказал боярину о Зачатьевском монастыре. Мысль эта Скине приглянулась.

– Месячишко-другой поживёт там, помолится, авось Господь и благословит вас, – сказал Павел, довольный согласием наместника.

А Скиня, придя к ночи в опочивальню к супруге, рассказал ей о своём намерении. Анастасия сразу же ухватилась за это предложение. Уехать! Немедля уеха

ть! Подалее от него. Ибо она опять чувствовала томление в груди, а давеча, когда на берегу встретились, и он взглядом  обласкал её, она бесстыже ответила ему. О Господи!..

– Я согласная, – сказала она мужу.

И этой ночью, в надежде, что потом долго не придётся так делать, даже приласкала своего супруга.

В середине Петрова поста Скиня  повёз Анастасию в Зачатьевский монастырь. Провожали их все мещерские и воевода с купцом. Андрей держался поодаль. Отец Павел благословил отъезжающих, и крытая повозка под охраной конных воинов, пропылив по дороге Городка, выехала из ворот и вскоре скрылась в лесной чаще.

– Уплыла рыбка, – пошутил Семён, подъехав к брату.

– Ты это о чём? – зло повернулся к нему Андрей.

– Да будя тебе, – успокоил его Семён, - шуткую я.

– Вот и шуткуй сам с собой, – бросил ему Андрей и хлестнул коня.

Он был расстроен отъездом Анастасии. Пока она была неподалёку, ещё можно было на что-то надеяться, а теперь… Не один уже раз Андрей пытался выбросить эту женщину из своей души, но ничего не получалось. Если бы она напрочь отвергла его, может быть, он бы и успокоился, а то ведь чуял, всем сердцем чуял, что тоже люб ей. «Проклятый старик…» – ругал он Скиню, а представляя их в ложнице, скрипел зубами от ревности. Если и прежде никакой любви к пришлому московиту Андрей, как и все мещерские, не испытывал, то теперь он его ненавидел. Всё в нём было противно ему: и как он ест, со смаком будто собака, и морда его после болезни опять потолстевшая, и весь он. Старик этот был помехой к счастью.          

 

                                ГЛАВА 18

 

– С Мещёры никак не менее тыщи надобно, – говорил воевода Хулый князю Константину Александровичу.

– Да с чего ты взял? – возразил ему князь. – Откель я тыщу соберу? Всего людишек-то с бабами да ребятишками заедино, дай Бог, едва стоко наберётся.

– Так то хрестьяне, а татаров у тебя скоко?

– Так то татары… – нехотя сказал князь.

И оба замолчали.

По просьбе Хулого они в сопровождении дружины ехали в богатое татарское селение Ширэн. Оно располагалось в поле; леса вокруг давно были вырублены, и образовалась обширная луговина, по которой, несмотря на  конец зимы, ходил табун приземистых татарских лошадей, умевших добывать остатки травы из-под снега. Вороны шествовали следом за табуном, выклёвывая из конских каштанов остатки  чего-то съестного. Было пасмурно, ещё стоял лёгкий морозец, но по всему чувствовалось, что дело идёт к оттепели. Навстречу отряду из селения выехало несколько всадников.

– Высокочтимый Тулунбек приветствует тебя, князь, – подскакав, сказал один из них.– Он ждет тебя и просит извинить его, что сам не смог встретить.

И молодой татарин в зелёном, богато украшенном камзоле, спешившись, взял за уздечку коня князя и пешим повёл в селение.

– Что с отцом, Салих? – спросил Константин Александрович. – Опять ноги?

– Совсем ата обезножил, – с горечью подтвердил Салих.

– А мазью-то, мазью, которую я ему послал, натирался?

– Да чем токо не натирался… Вчера ему пчёл привезли, на коленки сажали.

Подъехали к большому двухъярусному дому с каменным полуподвалом и дранкой крытым крыльцом. Неподалёку располагались хозяйственные постройки. Перед домом стоял вместительный глинобитный амбар. И далее, по всему селению, перед каждой избой виднелись такие же амбары, в которых были сделаны погреба и ледники для хранения продуктов. В летние жаркие дни в амбарах иногда и спали.

Тулунбек, морщась от боли, всё-таки встретил гостей на крыльце, на которое слуги вывели его, поддерживая с двух сторон. Был он уже в годах, с поседевшей, но довольно густой бородой, в шапке на стриженной наголо голове.

– Добро пожаловать, гости дорогие, – по-русски поздоровался он.

Все прошли в просторную комнату, пол которой был устлан толстым узорчатым ковром.   Константин Александрович заранее предупредил Тулунбека о своём приезде, и потому  вместо обычных для татар низеньких столиков был поставлен  высокий русский стол, застланный белой скатертью, на который слуги уже начали подавать еду.

После взаимных приветствий и пожеланий все выпили вина, закусили и начал завязываться неторопливый разговор. Хулый с неудовольствием отметил, что князь перед трапезой не перекрестился. Сам же воевода всё-таки сделал незаметное крестное движение под столом в области своего пупка. Поговорили о всякой всячине, а потом беседа надолго задержалась возле московских событий и похода Василия Васильевича на Галич. Все согласились с мнением Хулого, что Юрий Дмитриевич нарушил клятву, и потому Всевышний справедливо наказал его.

– Из Москвы просят комонных воев, – мягкостью в голосе выделив слово «просят»,  сказал Хулый.

 Константин Александрович усмехнулся этому  «просят», подумав, что, видно, шибко приспичило Москве, ежели просят.

– Комонные вот ежели токо у бека  найдутся, – сказал он, дружески кивнув Тулунбеку.

– Помилуй, Константин Александрович, – возразил Хулый, – у тебя самого скоко воев.

– Так вои нужны, – ответил князь. – Как же без воев? Авось мне помочи ждать не от кого.

– Ну я, если уж очень нужно, наберу с сотню, – вмешался Тулунбек. – Добрая сотня – каждый батыр десяти стоит.

Константин Александрович согласно кивнул. А Хулый почувствовал, что и этот татарин, и вроде бы крещёный князь явно сговорились и не хотят давать людей в помощь великому князю. « Нехристи поганые, - зло подумал он, - видно, правду в Москве баяли, что мещерские от ширин недалече ушли. Это с виду токо хрестьяне, а копни – сразу махметка выскочит…»

После этой поездки Константин Александрович, поразмыслив, во избежание каких-либо трений с Москвой, решил всё-таки выделить в помощь великому князю двести  конных воинов. Это, конечно, была не тысяча, запрошенная Москвой, но тоже сила немалая. Командование полком было поручено опытному военачальнику Хабулаю, тем более, что большинство воинов были из татар, крещёных и некрещёных.

Узнав об этом, Андрей пришёл к отцу с просьбой отпустить его вместе с воинами. После отъезда Анастасии в монастырь он вдруг почувствовал, что заблудился в событиях жизни, как маленький мальчик среди сосен в лесу, и теперь не знал, как жить далее. Анастасия, словно наваждение, по-прежнему не выходила из головы. Но она была недостижима, а без неё было худо. И он сразу ухватился за мысль: уехать, уехать куда угодно.

 – А я ведь женить тебя собрался, – сказал ему Константин Александрович и, глянув на сына, добавил: – Там ведь не забавы на саблях с Семёном.

– А я не из пужливых! – вспыхнул Андрей.

– Никто и не говорит об этом, – нахмурился Константин Александрович.

Встал, походил по комнате, спросил у следом поднявшегося с лавки Андрея:

– А о невесте, что, тебе не любопытно – чья?

– Любопытно, – в угоду отцу ответил Андрей.

– То-то я вижу, как любопытно! – вспылил Константин Александрович. – Не смей мне и думать о ней! Она мужнина жена… Понял? Щенок, а всё туда же!

– Я, батюшка, не щенок! – сжал губы Андрей.

– Но-но! Поговори мне!

Константин Александрович глянул на сына и не выдержал, усмехнулся, довольный: на скулах у парня желваки, в глазах огонь. Как ни на есть мещерского роду!

– Ладно, – сказал он уже миролюбиво, – поезжай от греха подале. Токо вот, как об том матушке скажем…

Но уладили всё и с матерью Андрея. Агриппина  Сильвестровна всплакнула маленько, но что же делать: княжич – в первую очередь воин, и никуда от этого не денешься, всё едино – когда-нибудь начинать придётся.

Выехали из Городка в конце февраля: двести с небольшим воинов да санный обоз с провиантом и доспехами. Ехали дорогой на Муром, где предстояло соединиться с муромскими и идти дальше в ростовские земли на встречу с московским войском.

Братья Семён и Борис проводили Андрея до соснового бора.

– Ежели сеча случится, ты в гущу не лезь, – прощаясь, наставлял  Семён. – В гуще не токмо чужой, а и свой с обознатку вдарить может. Держись где попросторней, да гляди, чтобы свои люди  с тылу и по бокам были.

Константин Александрович назначил сына помощником Хабулая, а под непосредственное командование Андрею дал половину полка в сотню воинов. В эту сотню попал и Матвей, тот самый, которого батюшка Павел считал стригольником. Матвей был мужик лет тридцати, небольшого роста, но плечистый. Он один изо всей сотни умел читать и писать, к тому же был сметлив, и Андрей уже на следующий день заинтересовался им.

Они ехали лесной дорогой, приближаясь к Мурому. По обе стороны вверх поднимались высоченные сосны, а под ними, как их детишки, ютились осинки с берёзками. День выдался ясный, и на открытых местах солнышко пригревало уже весьма ощутимо. Обновившийся недавно снег искрился и играл так, что порой слёзы выступали на глазах от его нестерпимой яркости.

Матвей иногда снимал шапку и ехал непокрытый, подставляя свою темно-русую голову ласковому солнышку. Андрей, проезжавший мимо, попридержал коня, с любопытством глядя на эту голову.

– А я слыхал, стригольники маковку стригут, – сказал он.

– Я, князь, не стригольник, – ответил Матвей, слегка поклонившись, – я – сам по себе.

– Как это, сам по себе?

– А как дерева эти: вон осинка али сосна  растут в одном лесу, а каждая сама по себе.

Андрей не нашёлся, что сказать, и проехал дальше, но, спустя некоторое время, вернулся. Было как-то неуютно в душе оттого, что этот серый мужик, лапоть липовый, знает, может быть, то, чего не знает он – князь от роду!

– А отец Павел тебя еретиком кличет, – с подковырочкой сказал он приблизившись.

– Так это – он, а не Господь, – сумрачно глянув на Андрея серо-зелёными глазами, ответил Матвей.

А про себя подумал: «Теперь привяжется – не отвадишь. Чересчур уж любопытный…»

  Батюшка ведь Господу служит, – возразил Андрей.

– Твоя правда, князь, –  покорно согласился Матвей.

Но Андрей  по голосу понял, что это его согласие лишь уловка, чтобы не спорить с ним. Выходит, этот простолюдин принимает его за дурака?

– Да уж, – сказал он, зло усмехнувшись, – правда завсегда моей будет. А вот ежели ты сызнова богохульничать зачнешь, то гляди!.. – пригрозил он.

И, хлестнув коня, отъехал от этого  мужика, недовольный собой, ибо сказал не то, о чём думал, да и вёл себя как обиженный мальчик. А мужик этот не прост, совсем не прост. Глаза умные, понятливые. Странный мужик.

Вечером того же дня приехали в Муром. Оказалось, что муромский полк уже ушёл. Мещеряки переночевали в городе, а на рассвете пошли по владимирской дороге. Без происшествий добрались до Владимира и через Суздаль направились к Ростову. Но тут, как это нередко случается в начале марта, началась такая метель, что пришлось остановиться.

Снега за зиму намело едва ли не в сажень, а по овражкам и того более. Остановились в деревеньке из четырёх дворов, расположились: военачальники по тёплым избам, а остальные – кто где. Простые  воины рыли пещеры в снегу и набивались в них поплотней, чтобы теплее было. А ночью менялись местами: крайние залезали в серединку и согревались от соседей, потому как хотя и не морозило, но порывистый ветер закрутил такую снежную круговерть, что выдувал  тепло похлеще любого мороза.

 Перед рассветом метель неожиданно стихла,  стало разведривать, а когда выглянуло солнышко, небо было уже чистенькое как голубоватое одеяльце, и всё вокруг дышало умиротворением и спокойствием.

– Чудны дела твои, Господи, – сказал Михей, выбираясь из полузасыпанной снежной пещеры. – Будто ничего и не было. Ясность-то какая! Тишь, теплынь…

И, зацепив ладонями изрядную пригоршню снега, умылся им, огладил бороду, усы и глаза протёр. Следом за ним из пещеры вылезли и все остальные. Стояли, зевая и потягиваясь, ещё сумрачные от недосыпа, потому что какой же сон в снегу – не сон, а так, дрёма одна. Но от яркого солнца, поднимавшегося всё выше и выше, лица воинов постепенно светлели, оживали. Костровые подкинули дров в огонь, пламя поднялось, заиграло; все подходили, сидели на корточках, согревались. Послышались шутки, смех.

Сенька из дружины Андрея ходил между снежными пещерами, искал Весника, предмет для постоянных своих подшучиваний.

  Весник, отзовись! Где ты, болезный?

– Волки съели твово Весника, – смеялись воины.

– Давеча молодуха за ним приходила, – подначивали другие.

Наконец нашёлся и Весник, выполз из снега, стоял, отряхивался, спросонок чудной, взъерошенный.

– Не Весник, а ёжик из норы! – смеялись над ним.

Шутили по любому поводу, смехом скрашивая тяжёлые будни зимнего похода, когда и холодно, а зачастую и голодно, и негде выспаться и помыться, чтобы избавиться от вшей и не дерябать до расчёсов своё заскорузлое от грязи и пота тело. А по ночам снились дом, дети, жена… И никто из простых людей не понимал, что надобно князьям, затеявшим всё это, и чего они не поделили. Если дружинникам самой судьбой было заповедано сражаться за княжеское добро, то мужиков от сохи заботило другое – свое бы сберечь.

На огонь поставили котлы с хлёбовом. Татары из мусульман варили себе мороженую конину с пшеном, а у православных шёл Великий пост, и ели преимущественно  кашу да сухари с луком и чесноком.

– Михеюшка, ты бы сболтнул чего-нибудь, - попросил Сенька, – божественное что-нибудь, про волков.

– Грех так шутковать, – остановил его Весник. – Гляди, Господь-то слухает.

– А я чего? – согнал с лица улыбку Сенька. – А я ничего… К слову.

– Так вам про што, про быль али небылицу? – улыбаясь, спросил Михей.

– А чего хошь, лишь бы позабористее, – в предвкушении рассказа опять заулыбался Сенька.

– Ну ладно. Ты вот корябину на спине у меня видал?

– Ну видал.

– Вот про неё я вам и поведаю.

– Постой, Михеюшка, – возразил Сенька, – ты уже, кажись, о ней баял. Вроде суком тебя прошкрябало.

– Заливал я, братцы, – уже без тени улыбки пояснил Михей. – А на сурьёзе дело было так. Вы вот все плотника Петуню курчавого ведаете?

– Ведаем, – ответило ему сразу несколько голосов.

К огню их костра  уже один за другим подтягивались и другие воины, в том числе и татары.

 – А вот не ведаете, почему он кажный год по весне Анохе Мереже плетень правит?

– Сосед, вот и правит, – сказал кто-то, – за мережи* небось…

– И вовсе не за мережи, – сказал Михей. – Случай один был. Давно уже. Я ещё малой был, токо женихаться начал. Как-то гуляю вечером с Миленой, а день был жаркий, до ночи – теплынь.  «Мне, – говорит Милена, – огурца хотца». И надо было тому случиться, что мы как раз задами мимо Петуниного огорода проходили. А его баба Нюшка завсегда добрые огурцы выхаживает. Хрусткие… Ну я и полез. Да и попался. Схватил меня Петуня: «Ах ты такой-сякой, – кричит, – тать мелкотравчатый! Я те покажу, как по чужим огородам лазить!» Да мне в портки крапивы насовал, а вдобавок ещё в рот огурец засунул: «На, – говорит, – подавись!» Едва зубы не сломал. А я  терплю – виноват, куды же деваться. И всё бы обошлось, токо Петуня ещё мому батюшке нажалился. А тот как раз хмельной был, и мне шибко досталось. Вот тут я на Петуню и обозлился. Решил, отомщу непременно. Токо вскорости запамятовал об том: других делов полон рот был. Да…

Михей прервал рассказ.

– Ты хлёбово-то погляди, – обратился к Сеньке, – не пора ли, а то в брюхе  урчит ужо…

– Ещё маленько, – ответил Сенька, попробовав варево, – чуток ежели… Ну, а далее, Михеюшка, далее-то что было?

– Далее-то?  Далее так всё и прошло бы, ежели бы не случай. В ноябре это было, первый снежок выпал. Иду я от Агафьи с посиделок, Милену ужо проводил. Темнеть зачало, прохожу мимо Петуниной избы и вдруг вижу – его баба в сенник пошла. А за ней и сам Петуня. Я остановился и слухаю, но тихо всё. Однако уже не малой  был, допёр, что это от детишек они в сеннике хоронятся. Петуня как раз токо что с заработков в Городок возвернулся  и по бабе, видать, шибко соскучился. Тут я и вспомнил, как он мне в порты крапивы насовал. «Ну, – думаю, – теперича я над тобой поизголяюсь». Через плетень перелез, к сеннику подкрался и слухаю. И как токо у них зачалось, я в дверь тихонько так: тук-тук… А они будто не слышат. Тогда я пошибче: тук-тук. И за угол сенника схоронился. Слышу, дверь скрипнула, Петуня в щель выглянул. «Никого, – Нюшке своей бает, – верно, сблазнилось». И затворился. Я погодил, пока их опять слыхать стало, и сызнова в дверь: тук-тук. Погромче ужо. Чую, они притихли.  А я стою за углом  и жду, когда дверь скрипнет. Но тихо всё. Тут мне, дураку, надо было бы и остановиться, да я решил, что они опять своё дело зачали. «Ну, – думаю, – ещё разок стукну и убегу».  К сеннику на цыпочках подошёл и токо собрался, как дверь отворилась, а в ней Петуня  в одной исподней рубахе, но  с колом. Я – от него, он – за мной. «Зашибу, – кричит, – гадёныша!»

 И один раз колом по спине-то достал. Но у меня ноги молодые, скорые, я через Анохин плетень на его двор перепрыгнул и токо хотел далее через изгородь на волю сигануть, как  гляжу, сам Аноха, покачиваясь, в калитку входит. Хмельной шибко. Я сразу к свинарнику – шасть,  дверку отворил и внутрь к свинье  влез.  Она меня, кажись, за своего признала: один раз токо хрюкнула.   Затаился я, лежу, брюхо ей почёсываю, чтобы молчала, а сам в щёлку наблюдаю, чего далее будет. Петуня за мной через плетень перелез, но тут вдруг Аноху увидал. Да и тот его углядел. «Ты это пошто, – Аноха спрашивает, – по моему двору в исподнем гуляешь?» А голосок у него, сами ведаете, каковский… Как труба иерихонская! Да и кулачищи под стать. Петуня от испугу назад бежать, да с разбегу на плетень наткнулся и завалил его, и сам завалился. Тут  Аноха подоспел, за ногу его ухватил и на себя тащит. Рубаха у Петуни заголилась, и все причиндалы наруже оказались. «Ах ты, петя-петушок недорезанный! – говорит ему Аноха. – Ты это что, к моей жонке ходил?  Я вот тебя сейчас зараз облегчу и к персиянскому царю евнухом отправлю…» – «Помилуй, Мережа! – взмолился Петуня. – Пошто мне твоя жёнка?  Меня моя Нюшка в сеннике  дожидается…»  Ну вскорости разобрались они, что и откедова, токо с тех пор Петуня Анохе завсегда плетень правит. Вот так оно, – улыбаясь, завершил свой рассказ Михей.

– Ну и брехать ты горазд, Михеюшка, – отсмеявшись, с уважением сказал Сенька.

– А ты не слухай.

До полудня отряд оставался в деревеньке, дожидаясь разведку, посланную ещё перед метелью. Вернувшись, разведчики доложили, что местные жители ничьих войск не видели: ни галицких, ни московских, но вроде бы слух был, что московиты уже в Ростове.

Двинулись дальше, и через два дня встретили передовой отряд из полка князя Ивана Андреевича Можайского, двоюродного брата Василия Васильевича. Командир этого отряда указал расположение московский рати, уже выдвинувшейся из Ростова навстречу противнику, и на следующий день  мещерский полк соединился с ней.

Андрея с Хабулаем сразу позвали к великому князю.

 

                                         Глава 19

 

Шатёр Василия Васильевича стоял на холме. Был он сделан по-татарски: из войлока, внутри с коврами и подушками, с очагом посередине; однако над входом, на ребре каркаса, висела икона Спасителя в серебряном окладе, говорившая о принадлежности хозяина шатра к православию.

Несколько воевод сидело вокруг очага на подушках и среди них Василий Васильевич в камзоле и шапке.

– Из Мещёры к тебе, – подойдя, доложил слуга великому князю.

– Зови, – кивнул тот.

Андрей с Хабулаем, войдя, поклонились. Василий Васильевич рукой показал на свободные места у очага и спросил сразу:

– Скоко вас?

– Из Мещёры двести комонных, – сказал Андрей.

– Татары? – оценивающе глянув на него, спросил великокняжеский воевода Федор Михайлович Челядня.

– Половина, – ответил Андрей.

  Добро, – кивнул Челядня.

Татарская конница славилась своей быстротой и отвагой воинов, особенно при атаке. А великий князь собирался атаковать.

Пришедшие сели у очага, и началось последнее  перед боем обсуждение: где кому стоять и что делать. Андрей с интересом поглядывал на великого князя: по годам, наверно, ровня ему, белобрысый, ликом не броский, говорит мало, более  своих воевод слушает, да иногда палец грызёт. Заусенец что ли у него задрался?

– А ты, значит, из мещерских князей будешь? – спросил Василий Васильевич, когда  воеводы уже стали расходиться по своим полкам.

Молодой князь  заинтересовал его.

– Сын князя Константина Александровича мещерского, – ответил Андрей.

– А что, верно, будто у вас там  все татары?

– Ну не все,  православные и мещера ещё есть, – объяснил Андрей.

–Да ты ведь и сам из татар? – спросил сидевший рядом с Василием Васильевичем князь Иван Андреевич можайский.

На вид он был ненамного старше великого князя. Его вопрос задел  Андрея.

– Я – православный, – с вызовом  ответил он.

 – Ну ступай с Богом, –  примирительно сказал Василий Васильевич, – да гляди не оплошай.

Ранним утром следующего дня, а было 20 марта 1434 года,  сделалось известно, что галицкие полки стронулись и идут к московскому стану. Тотчас затрубили трубы, послышались крики «подымайсь!» и за ними команды сотников, приказывающих строиться.  В шатре великого князя местный поп читал молитву о вспомоществовании воям московским. Василий Васильевич стоял перед иконой Спасителя на коленях и истово крестился, прося Господа о помощи в побитии противника.

А чуть ранее князь Юрий Дмитриевич с сыновьями и своими боярами  теми же словами и на том же русском языке молился Богу, чтобы Он помог именно ему побить войско Василия.

Две рати встретились на  небольшой  замёрзшей речке Могзе. Всё кругом было ещё покрыто  снегом, но  под лучами  мартовского солнца он уже осел, и образовался наст, который местами даже выдерживал вес человека, а вот кони в него  проваливались, и ни о какой быстрой конной атаке не могло быть и речи.

Сотня Андрея стояла за леском на небольшой горке. Обе рати выжидали, не решаясь начать битву. Тишина установилась такая, что слышно было, как куски наста, разбитого конскими копытами, звеня и шурша, скатываются вниз по склону. Князь Василий Васильевич в доспехах ездил перед  войском, видом своим подбадривая воинов. С другой стороны вперёд выступили лучники, сыпанули стрелами, с этой им ответили, а Василий Васильевич отъехал в тыл. Наконец прозвучала команда: вперёд! с Богом!  Полки двинулись друг на друга. Передовые столкнулись, лязгнуло оружие по  щитам и кольчугам, и пошла круговерть из человеческих тел,  в головах которых в данный момент не было ничего человеческого,  а лишь одно – животное желание выжить. А для того, чтобы выжить, надо было убить. И убивали, забыв и о Господе, и о заповедях его, зверея от боли и крови, яркими пятнами сразу же окрасившей белый наст. Сначала сражались вровень, но постепенно вятский полк начал теснить московский правый фланг.

Мещерская конница стояла в ожидании команды.  Наконец она последовала, и воины, хлестнув коней, с криком  «урра-гша!» бросились вперед. Снег на их пути был уже взрыт и перемолот сражавшимися, и противника достигли тут же. Первого чужого воина Андрей увидел ещё издалека: он стоял и натягивал тетиву лука, намереваясь пустить стрелу. И пустил, и сразу же после этого взялся за бердыш*, но Андрей, подскакав, опередил его, ударил наотмаш по лицу, и тот, уронив оружие, осел сначала на колени, а потом уткнулся головой в снег, который тут же начал темнеть от крови. Княжич с удивлением и недоумением смотрел на него: как же так? Выходит, это именно он, Андрей, убил его?

– Князь! Князь! – истошно крикнул  кто-то. – Поберегись!

Андрей оглянулся и едва успел увернуться от копья, направленного ему в грудь.  Остриё, скользнув по кольчуге, больно ткнуло в бок, едва не выбив его из седла.

– Ах ты так! – разозлился Андрей. – Так на ж тебе!

И с силой ударил. Но пешец успел подставить копьё  и, отскочив, этим же копьём снова ткнул Андрея и попал в живот, едва не свалив княжича. Кольчуга опять выдержала, но у Андрея перехватило дыхание, и он, глотая воздух, стал пятить коня от этого пешца, сомневаясь уже, что справится с ним. И в это время увидел Матвея, пробившегося к нему на помощь.

– Да с ним вот так надобно, князь! – крикнул Матвей.

И саблей с силой ткнул в лицо обернувшегося к нему воина. Клинок вошёл в рот, хлынула кровь, пешец обмяк, повалился. В это время вдруг появилась галицкая конница, сразу насела, и началась неразбериха.  Всё вокруг крутилось, лязгало: храпели кони, хрипели умирающие, стонали раненые на снегу;  только что чистый, блестевший на солнце наст теперь весь был в крови и кровяных сгустках. Андрей кого-то рубил, колол,  сам уворачивался от ударов,  они иногда настигали его, но выручали шлем и кольчуга, да и боли он не чувствовал, внутри всё будто окаменело. Галичане начали теснить московитов. « Надобно выбираться из этой мешанины…» – вспомнил Андрей советы брата Семёна. И, окинув взглядом доступное взору пространство, нашёл уже небольшой прогальчик среди сечи, по которому можно было  выбраться на место посвободнее, но в этот момент что-то ударило его по  голове с такой силой, что мир вокруг вдруг будто лопнул и исчез. Андрей повалился с коня и упал в кусты шиповника. Сеча продвинулась дальше, московские полки, дрогнув, побежали. Сражение было проиграно.

Через некоторое время Андрей очнулся и  услышал непонятный звон, который шёл отовсюду, а потом почувствовал леденящий холод.  Он не сразу понял, что лежит на снегу без доспехов, без сапог и без рубахи, но в портах.  И вспомнил всё. Дрожа от холода, с усилием приподнялся и встал. Перед глазами всё закружилось как у пьяного, но Андрей устоял на ногах. «Видно, шибко вдарили…» – подумал он. Пощупал в волосах – там грушей вздулась болезненная шишка, однако раны не было, а вот все порты на нём оказались в смерзшейся крови. «Потому и не сняли, – с тревогой оглядывая себя,  подумал Андрей, – побрезговали…» Но никаких особых ран на своём теле он не нашёл и понял, что кровь чужая. «Видно, на мне  лежал кто-то», – подумал с облегчением и мысленно перекрестился, поблагодарив Господа за спасение. И огляделся.

 Битва уже давно закончилась. Всё видимое пространство было изрыто копытами лошадей,  среди кровавых комьев снега лежали бугорки тел убитых и раненых, а вдалеке, рассыпавшись цепью, шла группа людей и ехало несколько саней, в которые они собирали оружие и клали раненых. «Наверно, галицкие, – подумал Андрей, вспомнив напор галичан, – схорониться надобно». Впереди был лесок, и он пошёл  в ту сторону. При каждом движении звон  усиливался, и только теперь Андрей понял, что звенит у него  в ушах.  Пересиливая  слабость, он дошёл  до леска и  остановился отдыхая. Всё его тело дрожало от холода, он стискивал челюсти, но они не слушались, и зубы клацали друг о друга. «Застыну так... – испугался  Андрей. – Надобно надеть чего-нибудь». Огляделся и увидел неподалёку  мертвеца, видно, из простолюдинов, потому как на нём из доспехов был один шлем, а одет он был в какую-то  вытертую меховую кацавейку. Андрей подошёл и хотел было уже снять с лежащего эту кацавейку, как вдруг мертвяк застонал и открыл глаза. Княжич отшатнулся.

– Брат… – прохрипел человек, увидев Андрея. – Вспомоги…

 Тут только Андрей заметил красный, пропитанный кровью снег под правым боком лежавшего. Огляделся – собиравшие раненых свернули вправо  и удалялись.

– Ты чей? – стуча зубами, спросил он  раненого.

– А ты чей? – настороженно переспросил тот.

– Ну и подыхай тут, – сказал ему Андрей.

 И, увидев неподалеку второго лежащего человека, явно мёртвого, на котором была простолюдинская одёжка, покачиваясь, пошёл к нему.

– Брат… – остановил его раненый. – Галицкий я…галицкий. Юрия Дмитрича. Мабуть, меня за мертвяка приняли… Ушли…Застыну ведь.

Андрей, не слушая галичанина, подошёл к мёртвому. У того была до мозга рассечена голова, но он лежал навзничь, и кровь на одежду почти не попала.  Андрей с брезгливостью содрал с убитого старый овчинный полушубок, онучи с лаптями, натянул всё на себя и пошёл далее в лес хорониться, потому как по всему было видно, что галицкие победили. Возле раненого приостановился.  Как-то не по себе было  оставить этого человека без помощи: хотя и противник, да  ведь тоже христианин. Мороз пока совсем слабенький, но ночью прибавит, и этот раненый наверняка замёрзнет.

 Всё-таки Андрей, скорее всего,  так и оставил бы галичанина, но тут вдруг увидел выезжающие из-за леска сани и в них человека в сутане.  «Поп!» – обрадовался он.

– Отче! – замахал рукой.

Сани приостановились, а потом повернули в его сторону.

– Ранетый тут, – сказал Андрей подъехавшему священнику.

– Шибко? – спросил батюшка.

– В бочину, – ответил сам раненый.

 

– Ну давай подмоги.

Они подняли и положили его в сани. Вся солома в них была  уже окровавлена.

– Кровищи скоко… – брезгливо вытирая испачканные руки, заметил Андрей.

– Да ведь и у самого порты  в руде, – заметил батюшка.

– Чужая…

Батюшка внимательно поглядел на княжича, на облезлый  полушубок, совершенно не вязавшийся  со всем обликом Андрея, и спросил тихо:

– Московит что ли?

Андрей промолчал.

– Тебе худа не будет? –  опять спросил батюшка. – Не из простых, видать, сам-то. А в селе галицкие…

Андрей понял, что скрывать нечего, но и как ответить, тоже не нашёлся: вместо слов пожал плечами.

– Добро, – сказал батюшка, – Господь поможет. Токо ты голову покрой.   Вон всего скоко, – кивнул он на лежащие тела.

Вскоре на голове Андрея оказалась заячья серо-бурая, видно, подпалённая у костра шапка.

– Вот и ладно, – сказал батюшка, придирчиво оглядев его, – помогать мне будешь.  Ты теперича мой работник при храме, – впервые улыбнулся он. – А храм наш в честь Пресвятой Богородицы. А величать меня  Евлампием.

 Евлампий был уже сед, борода лопушком, на конце остренькая, на голове поповский колпак,  тёмные жуковатые  глаза живые – поблёскивают.

Раза три они съездили за ранеными и отвезли их в церковь, где для тепла начали топить печь. Встречались и с галицкими, но на Андрея, одетого по-крестьянски, теперь никто не обращал внимания.

 

                                                    Глава 20

 

Юрий Дмитриевич погнал московитов, надеясь захватить великого князя, но  Василий Васильевич с остатками своей дружины оторвался от погони и пошёл в сторону  Великого Новгорода, а Иван Андреевич Можайский побежал к Твери. Юрий Дмитриевич, наученный прошлым коротким опытом своего великого княжения, приказал Можайского не  преследовать, и войско своё  повернул к Москве.

 Тем временем Василий Васильевич отправил  Андрея Федоровича Голтяева с письмом к князю Можайскому, умоляя своего двоюродного брата не оставлять его в беде и быть с ним заедино. На что Можайский ответил, что он всегда верен великому князю, но что у него мать и дочь, о безопасности которых ему необходимо заботиться, и он не может бросить их. Юрию Дмитриевичу сразу доложили об этом ответе, и он, используя момент, в свою очередь тут же  послал к Ивану Андреевичу боярина  Якова Жестова с предложением о союзе.  Можайский принял это предложение и присоединился к галицкому войску.     

Полки Юрия Дмитриевича подошли к Москве и остановились. В городе все затаились в ожидании, а среди бояр возникли споры – пускать  галичан или не пускать. Юрий Дмитриевич никаких военных действий не предпринимал, предпочитая действовать убеждением. Он обещал всем без исключения боярам оставить их прежние права и уделы, никого не наказывать и не вспоминать потом о каких-либо провинностях.

 Через семь дней переговоров, в среду,  воевода Роман Иванович Хромого открыл Юрию Дмитриевичу городские ворота. Сын великого князя Дмитрия Ивановича Донского  въехал в город.

Москва встретила его сдержанным молчанием.  Никто не знал, как и что будет далее. Простолюдины стояли вдоль улиц, глядели на галицких воинов, на нового князя, ехавшего верхом, и с сомнением говорили:

– На колу мочало, зачинаем всё сначала…

– Старый ужо, а всё туда же…

– На Софке женится, – пошутил кто-то.

– На што ему старуха? Васька молодую оставил.

Обе княгини: Софья Витовтовна и Марья сидели в Кремле в ожидании своей участи.

На дворцовом крыльце Юрия Дмитриевича встретила группа бояр во главе с Иваном Старковым. Князь поздоровался с каждым в отдельности и с каждым поговорил, обласкав и обнадёжив своей милостью. Теперь он понимал, что для того, чтобы прочно утвердиться на великокняжеском столе, надо иметь опору. А вот в первый раз  сгоряча поторопился: думал сразу переломить московское боярство, да только метлу не сломишь.

– Половина только пришла, – тихо сказал он сопровождавшему его Ивану Можайскому.

– Погоди, князь, все прибегут, – ответил Можайский, – никто, окромя Голтяевых да Кошкиных, не уехал. Сидят, выжидают.

Иван Андреевич Можайский владел частью Москвы, имел здесь свой двор, и к его мнению в боярской среде прислушивались.

 Вместе с Юрием Дмитриевичем в Москву приехали и  его сыновья. А Василий Юрьевич захватил  из Звенигорода и свою любимую Зорьку. Братья осуждали его: мол, простолюдинку как княгиню везёшь, но Василий лишь  посмеивался:

– Чего же мне, и разговеться не можно?

Внучку Ивана Дмитриевича Всеволожского, на которой Василий женился, сразу же после смерти боярина он отправил в монастырь  и теперь считал себя свободным.  У Василия Юрьевича в Москве  был свой дом с усадьбой. Он и поселил в этом доме Зорьку. Теперь князь не скрывал  отношений с  простолюдинкой, хотя отец и братья уговаривали его прогнать  «эту девку».

– Негоже князю со всяким рваньём якшаться, – говорил ему отец. – Урон от того всем нам.

Но Василий при всём желании  не смог бы отказаться от Зорьки. Он прирос к ней, прилепился, как камедь к вишенке, и не мыслил уже себя без неё. Возвращаясь домой, он сразу шёл в её светлицу, ласково обнимал   и  шептал на ушко:

– Рёбрышко ты моё любое. Лапонька моя…

Иногда ему в голову приходила даже мысль – бросить всё, всю эту мерзопакостную двуличную жизнь, схорониться где-нибудь и жить вдвоём, и хрен бы с ними со всеми княжескими делами. Но куда ехать? Дела эти ведь везде достанут.

На другой день,  к вечеру,  Юрию Дмитриевичу доложили, что из Рязани приехал епископ  Иона. Князь встретил его на крыльце и с почтением проводил в палату. Шёл и думал, что Иона не поленился приехать в Москву. Значит, опять будет говорить о мире и дружбе.

Вот уже   четвертый год, как на Руси не было митрополита, и Иона, в 1432году наречённый русскими епископами верховным иерархом Руси,  взял на себя заботу о духовном окормлении народа православного, всеми силами пытаясь остановить свару между князьями и заставить их  вспомнить заповеди Спасителя о любви к ближнему. Но с заповедями получалось плоховато. Когда дело касалось власти, забывали князья  о заповедях. Вот и опять кровь пролилась. А кому это на пользу?

– Я, отче, свою клятву блюду, – предупреждая возможные упрёки епископа, сказал Юрий Дмитриевич, – но пошто он Галич спалил? Аки нехристь над православной землёй надругался. Хуже поганых. В городе все храмы от злодейства его погорели.

Иона сумрачно посмотрел на Юрия Дмитриевича, в сердцах подумал зло, не по-христиански: « Врёшь, князь, ты зачал…» Но вслух сказал иное, примирительно:

– Ты бы теперича княгинь-то отпустил. На кой они тебе?

И перекрестился, внутренне испросив у Господа прощение за невольное своё озлобление. Но как же тяжко было убеждать всех этих князей в истинности слов Христовых. Ведь не для того они Господом людям поведаны, чтобы делать только вид, будто исполняешь их. Заповеданные слова эти и есть истина жизни человеческой, по которой должны жить все, а правители – в особенности, потому как от них зависит жизнь  остальных людей. Ведь вера в Господа состоит не только в том, чтобы ходить в церковь, креститься и стоять со свечкой в руке, а вера – это всеобъемлющее добро, которое каждый человек обязан нести другим людям.

– Отпущу, отче, – согласился с Ионой Юрий Дмитриевич.

 Однако  на святой седмице  князь велел отправить обеих княгинь: одну – в Рузу, а другую – в Звенигород, под надзор тамошних наместников. При наличии таких аманатов как-то спокойнее было.

На четвертый день пасхальной недели Юрий Дмитриевич в присутствии всех бояр и духовенства во главе с Ионой был торжественно провозглашён великим князем.

Тем временем Василий Васильевич  с остатками своей дружины  к началу апреля дошел до Великого Новгорода и остановился  во дворце на Городище. Вольный город терпел присутствие сановного беглеца, не желая ввязываться в княжеские склоки,  всё более склоняясь к союзу с Литвой. 11 апреля владыка Новгородский Евфимий отъехал для поставления архиепископом в Смоленск к непризнанному Москвой митрополиту Герасиму, стороннику союза с латинянами. Продолжалось, начавшееся еще при Андрее Юрьевиче Боголюбском,  разделение древней Руси на южные и северные земли. Если раньше в Киеве все залесные уделы называли окраиной, то теперь для набравшей силу  Москвы сам Киев сделался окраиной.

Переждав весеннюю распутицу, 26 апреля Василий Васильевич отъехал из Новгорода сначала  в Мологу,  потом в Кострому и затем – в Нижний Новгород, где, не имея возможности как-то повлиять на ход событий,  со страхом стал ждать дальнейшего.

 

                                                    ГЛАВА 21

 

Весь день Андрей помогал  отцу Евлампию в уходе за ранеными, и всё было хорошо, на него по-прежнему  никто не обращал внимание. Но к вечеру в храм вдруг пришли два галицких воина и сразу подошли к Андрею.

– Московит? – спросил один из них.

– Я… – замялся Андрей.

– Он? – спросил галичанин у того раненого, которого Андрей  спас после битвы.

– Он, – с готовностью подтвердил раненый, – я видал. И порты на нём не простецкие.

– Ты из какого полка? – спросил  второй галичанин.

Андрей молчал.

– Да московит он, – заключил первый, – и сумлеваться нечего. Пошли, – толкнул он в спину Андрея.

Княжича привели к какому-то хлеву, впихнули внутрь и затворили дверь. Андрей, со света попав в полумрак помещения, остановился приглядываясь.

– Андрей Констатиныч, – неожиданно позвали его.

Глаза пообвыкли, и Андрей различил идущего к нему Матвея.

– Ты – тоже? – спросил он.

– Тоже, – вздохнул Матвей. – Попалась жучка в ручки...  Не помирать же за московитов. Пойдём в уголок, там посуше.

В хлеву было еще несколько человек. Густо пахло навозом, в некоторых местах под ногами было сыро, и Андрей в лаптях сразу это почувствовал.

– Ещё кого из наших видал? – спросил он у Матвея.

– Тута наших вроде не видать. Тама видал: Михея убило и Весника, кажись, тоже…

– Вон оно как... А чего же с нами теперича?

– Ежели враз не порешили, то теперича не порешат. У Бога милости много. Значит, поживём чуток. Да ты садись, вот тут посуше.

– Я давеча слыхал, –  заметил мужик, сидевший неподалеку, – двое промеж себя гутарили, что взавтря на Переславль пойдут.

– Значит, и нас поведут, – сказал Матвей. – Уходить надобно.

– Куда уходить? – с сомнением спросил мужик. – До дома далеко, ни коня, ни хлебушка. Авось и тут не пропадём.

– Авоська верёвку вьёт, небоська петлю накидывает, – усмехнулся Матвей. – А ты откель будешь?

– Из Новегорода Нижнего мы, – заметно окая, ответил мужик.

– Князь, тут сторожа промеж себя баяла, будто ты у попа был? – шёпотом на ухо спросил Матвей у Андрея.

– Был.

– А ежели убегти и к нему – примет?

– Пожалуй, примет, – подумав, ответил Андрей. – Токо как убегти?

– А это я ужо надумал, – шепнул Матвей. –  В углу брёвнышки трухлявые. Ежели ещё одно отодрать – пролезем.

Хлев был сделан скорее не из брёвнышек, а из толстых жердей, срубленных в лапу и кое-где скреплённых скобами.

– А сторожа? – засомневался Андрей.

– Их двое,  по ночам они по очереди в избу греться ходят.

Как только стемнело, пленники начали потихоньку шевелить и раскачивать брёвнышки в углу хлева. Нижнее оказалось совсем гнилым и Андрей с Матвеем кусок за куском  руками расковыряли его, со вторым же пришлось повозиться, а вот третье, верхнее, оказалось осинкой. Гниль его не тронула, и без пилы или топора справиться с ним было  невозможно. Однако ход на волю уже образовался, и они обломком палки, найденной на полу, стали ковырять мёрзлую землю, расширяя отверстие. Но лишь под утро  образовалась подходящая дыра. Притихли, послушали сторожей, обычно сидевших на бревне у двери. Всё было тихо.

  С Богом! – шепнул Матвей.

И они друг за другом, обдирая бока о торчащий кусок жерди, вылезли наружу. Сначала пошли крадучись, осторожно, а отойдя на безопасное расстояние, побежали к видневшемуся вдали тёмному лесу. Добежав до опушки, остановились отдышаться и вдруг услышали, как кто-то окликает их:

– Робя! Робя! Меня погодите…

– Нижегородский прилепился, – сказал Матвей.

– Ну что, убёг-таки? – спросил он подошедшего мужика.

Одна нога у того была в лапте, а вторая босая.

– Убёг, – ответил мужик, как цапля поднимая эту босую ногу.

– А пошто без лаптя?

– В дыре, когда лез, соскочил.

– И как же теперича?

– А я онучу сберег, – ответил мужик, доставая из-за пазухи онучу.

Сел на наст и стал обматывать босую ногу. Потом все трое, уже не торопясь, пошли в глубь леса, зашли в чащу и тут остановились.

– Ну, а чего далее-то деять будем? – спросил мужик.

Было ему лет тридцать, среднего роста, лицо продолговатое, на голове заячий треух.

– Ждать будем, – ответил Матвей. – Тебя  кличут как?

 

 

– Пяток кличут.

– Некрещёный что ли?

– Пошто некрещёный, – обиделся Пяток, – хрестьянин я.

– Ну, а в крещении  как? Как поп-то назвал?

Пяток долго думал, потом пожал плечами:

– Не ведаю как, никто не сказывал.

– Что же, матушка твоя али батюшка ни разу тебе не сказывали?

– А я их не помню, – как будто с удивлением даже, что не помнит, наклонив набок голову, ответил Пяток. – Говорили, что татары их порешили… А я не помню.

Начало светать, занималась заря, невидимое ещё пока в чаще леса яркое весеннее солнышко  уже вышло из своего ночного убежища. Где-то застучал дятел, но застучал не по-зимнему вяло: тук-тук, а как-то по-особому, с коленцами да перестуками, будто музыкальную дробь клювом выбивал.

– Прямо хоть пляши, – улыбнулся Матвей.

– А энто он женихается, – пояснил Пяток, – подружку к себе кличет.

– А ты откель ведаешь? – спросил Матвей.

– Да как же не ведать – всю жисть в лесах.

Андрей молча слушал, не вмешиваясь в их разговор. С утра слегка морозило, было зябковато, и он поёживался.

– Костер бы надобно запалить, – поглядев на него, сказал Матвей, – да огнива нету.

– Огниво есть, – тут же откликнулся Пяток, доставая из-за пазухи мешочек с огнивом и трутом.

У поваленной сосны разожгли костёр, и все втроём сели на этой сосне, как на лавке, греясь у огня. Разулись, повесили на палки, воткнутые в снег, онучи для просушки, а голые ступни подставили языкам пламени, отогревались. Но Пяток иногда вставал и босой спокойно, не торопясь, ходил по насту, ломал ветки для костра, выбирая какие посуше, чтобы дыма не было.

– Ноги застудишь, – не выдержав, сказал ему Андрей.

– Не, – ответил Пяток, – мы привышные.

Андрей с интересом наблюдал за действиями своих новых товарищей. Прежде, в силу необходимости сталкиваясь с простолюдинами, он просто не замечал их, как не замечают какую-нибудь в общем-то нужную, но привычную вещь: стол, например, или свечу на нём, или еще что-нибудь такое же. Все эти вещи были и есть, и просто обязаны были быть, как и слуги, и служанки, следившие за их сохранностью, и стряпухи у печи, и все эти смерды, копающиеся в земле, в обязанность которых входило каждую осень привозить в княжеские закрома зерно, а к весне – шкуры. Теперь же Андрей соприкоснулся с этими простолюдинами и с удивлением обнаружил, что и они тоже люди, и иные, ежели честно признать, вовсе его не глупее.

Вскоре солнышко, пройдя между редко растущими здесь соснами, высветило  и голые  сучья мелколесья, и сразу ожили, покраснели будто от загара молодые веточки берёзок и осинок. Прилетели две синички, попрыгали по веткам и улетели, веселые, довольные, что тепло пришло.

 

– Ишь, на парочки ужо разбились, – заметил Пяток.

И в этот момент ярко-жёлтый луч солнца брызнул ему в глаза, заставив зажмуриться.

– Тепло – это хорошо, – вздохнув, сказал Матвей. – Токо вот вельми ести хотца. Нет ли у тебя, – повернулся он к Пятку, – за пазухой ещё и хлебушка?

– Чего нету – того нету, – по голосу поняв шутку, развёл руками Пяток. –Ангелы с неба не просят хлеба...  Да ведь пост нынче.

Тут все вспомнили о Пасхе.

– Чистый четверг скоро, в Городке все в баньку пойдут, – сказал мечтательно Матвей.

И все замолчали. Сидели, каждый думая о своём. Пяток думал о том, что глупо попался на глаза боярину, и его взяли в войско; Матвей вспоминал свою супругу и детишек, которых у него было трое; а у Андрея в голове как-то всё перемешалось: и дом, и Анастасия, и матушка, которая утирала слезы, провожая его. И все эти, возникающие в воображении лица, как бы сами по себе двигались куда-то, перемещались… Всё более клонясь к костру, Андрей едва не ткнулся в огонь, очнулся и понял, что дремал.

После полудня, убедившись, что их никто не ищет, беглецы схоронились в кустах у дороги в Переславль и стали ждать, когда уедут галицкие. Но те отъехали лишь следующим утром, ведя с собой  полоняников. В деревню на разведку был послан Пяток, который, вернувшись, подтвердил, что все галицкие уехали.

Батюшка Евлампий встретил прозябшую и голодную  троицу без всякой радости: всё, что было в деревне из пропитания, забрали сначала московиты, а потом галицкие доскребли и остальное.  Даже из  храма  кто-то украл большой серебряный крест, и Евлампий ходил по церкви и ругался вовсе не по-христиански:

– Тати, тати богопротивные! Гнус и мерзость… Отродье сатанинское, прости Господи…

 Голодным беглецам попадья, матушка Авдотья, вынесла миску пареной репы  и одну чесночную головку со щепотью соли. А на просьбу о корочке хлеба, Авдотья развела руками:

– Хлебушка нету, совсем нету, ребятёнкам дать нечего.

Деревню в начале весны, времени и без того полуголодного, теперь ждал настоящий голод.                                       

                                       ГЛАВА 22

 

Юрий Дмитриевич, обосновавшись в Москве, сразу же принялся за государственные дела. Теперь он твёрдо решил – никаких уступок Василию и Софье от него более не будет. Хватит. С московскими боярами он вроде бы поладил, правда, некоторые еще мухортятся, но пройдёт с полгодика и, даст Бог, всё образуется. Поймут, в конце концов, что не враг он им и не для себя старается, а желает лишь одного – дело отца своего продолжить, чтобы от засилья татарского навсегда избавиться. Доколе можно?  По слухам, давно уже многие народы монголо-татар скинули. Одна лишь Русь под нехристями сидит. Сила нужна. А сила в единстве. А единства нету. Попробуй-ка затронь ту же Тверь или Новгород Великий – сразу на дыбки, как медведи из берлоги подымутся,  зачнут свою выгоду искать. Новгородский владыка, говорят,  даже к отступнику Герасиму на поставление ездил. А Герасим с папой якшается, папа же никогда другом православия не был, завсегда Руси козни строил. «Наперёд всего, – решил Юрий Дмитриевич, – надобно утвердить свою власть, а зачать следует с ближних соседей».

В мае месяце в Москву был приглашён рязанский князь Иван Фёдорович, доводившийся Юрию Дмитриевичу  племянником. Мать Ивана Фёдоровича, Софья Дмитриевна, была родной сестрой Юрия Дмитриевича.

Весной 1434 года между Иваном Федоровичем и Юрием Дмитриевичем был заключён договор, по которому Рязань признавала свою подчиненность Москве.   В грамоте среди прочего также было сказано, что Рязань обязуется не принимать к себе на службу мещерских князей и помимо Москвы с ними не соотноситься. Юрий Дмитриевич, узнав о том, что на стороне москвичей в битве под Ростовом принимала участие мещерская конница, весьма этим обеспокоился.  Князья мещерские,  благодаря  родственникам из  ширин, несмотря на принятое христианство, обладали в Орде значительным весом, и их возможный союз с Рязанью  представлял  опасность для Москвы.

 Иван Фёдорович, через несколько дней выезжая из Кремля, думал о том, что теперь Рязань  надолго, если не навсегда, попала под московский сапог. Муторно было сознавать это, но что поделаешь? С юга – татары, с другого боку – Литва, и ежели еще Москву себе в супротивники заиметь, то тогда совсем туго станет. А Юрий, кажется, муж  с понятием, не чета Ваське. Год тому назад сам из Москвы ушёл. Увидал, что московские бояре против, и уступил, не захотел новой брани. Да и потом, когда Василий с Шемякой московских воевод побили, то его опять  на великий стол звали, а он вдругорядь отказался. Мабуть, и в самом деле о единении Руси радеет? А как этого единения добиться? Уговорами?

Подумав так, Иван Фёдорович даже усмехнулся, настолько удивительным показалось ему, чтобы князья, не ища собственной корысти, взяли бы вдруг да совокупились супротив татар или литвы.

– А что, Галим, – спросил он дружинника из охраны, ехавшего рядом, – всякий ли петух своих курей бережёт?

Галим, молодой воин,  из крещёных татар посмотрел на князя и недоумевающе пожал широченными плечами, отчего  голова его как бы утонула в них.

– Вот и я гутарю, – улыбнулся Иван Федорович, – не токмо своих, но и соседских норовит к рукам прибрать.

Галим не понял, к чему князь так сказал, но тоже заулыбался.

 

Тем временем Василий Васильевич сидел в Нижнем Новгороде и со страхом ждал, что предпримет его дядя.

В середине мая пришло известие, что Юрий Дмитриевич послал к Нижнему Новгороду большую рать с двумя своими сыновьями Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным. Если до этого у Василия Васильевича была ещё надежда, что всё как-нибудь обойдётся и дядя оставит его в покое, то теперь и она рухнула.

– Что деять, матерь Божья? – вопрошал он, стоя на коленях перед образом Богородицы в одной из палат нижегородского дворца. – Чем я так согрешил перед тобою? Пошто ты оставила меня своей милостью?

Слёзы текли из его глаз, и он кулаками, как в детстве, утирал их, а они всё текли, образуя в уголках губ солоноватость.

– Защити, испроси милости у сына твово, – умолял Василий Васильевич, – дозволь хотя бы живу остаться. На божий свет поглядеть. А я всё, всё сделаю, что велишь мне. Храмам и монастырям казны дам, и Иону во всём слухать стану…

И вспомнил, как не послушался Иону, который убеждал его не ходить на Галич, и он, быть может, и согласился бы с ним, да матушка настояла. Обе они нынче, и матушка, и Марьюшка его, в руках у Юрия. О Господи…

– Прости, матерь Богородица, прости, – шептал Василий Васильевич, лбом уткнувшись в половицу. – Содеял не подумавши. Бес попутал. Виноват, Господи, виноват…

 В дверь тихо постучали.

– Погоди,  – сказал Василий.

Торопясь, поднялся и стал искать чем бы утереться, но сразу не нашёл и утёрся подолом рубахи. А потом сел за стол в креслице будто и сидел в нём.

– Заходи кто там, – сказал в дверь.

Вошёл Андрей Фёдорович Голтяев, дядя супруги Василия.

– Князь, галицкие ужо во Владимире, – с порога объявил он.

И остановился, в ожидании глядя на Василия.

– Во Владимире? – переспросил тот.

И по привычке нервно сунул палец в рот с намерением погрызть ноготь, но тут же отдёрнул руку – вспомнил слова матушки, что грызение ногтей унижает достоинство князя.

– И что, далее идут? – спросил  у Голтяева.

– Покудова стоят, – ответил Андрей Фёдорович и, подождав, добавил: – Так ведь ежели стронутся, то до Нижнего дойти – нет ничего.

– И как ты мыслишь? – с надеждой глянув на Голтяева, будто  тот мог придумать что-нибудь особенное, спросил Василий.

– А чего мыслить… Сил у нас нету, уходить надобно.

– К татарам?

– А куды ещё? В Литву – не дойти, перехватят, вот и остаётся…

Василий молчал, и Голтяев, подождав, спросил:

– Так чего, корабль готовить?

  Готовь, готовь… – поспешно согласился Василий.

 

                                                  ГЛАВА 23

 

Иона после поездки по церковным делам в Ростов и Владимир приехал в Москву.  Теперь ему приходилось заботиться не только о своей Рязано- Муромской епархии, но и о делах  всей залесной Руси. В день отъезда из Владимира Иона как раз встретил подошедшие полки галицких братьев и, озабоченный происходящим, имел долгий разговор с обоими, убеждая повременить с выступлением. И, в конце концов, уговорил братьев подождать, надеясь на то, что в Москве ему удастся убедить Юрия Дмитриевича  пойти на переговоры с Василием и решить все споры по-мирному.

– По слухам, – сказал Иона Юрию, – Василий Васильевич собирается в Орду.

– К татарам за помогой бежит, – усмехнулся Юрий Дмитриевич. – Готов нехристям душу продать...

Они вдвоём сидели в княжеской палате, на столе стояли чаши и кувшин с квасом, а   на блюде – пирожки с маком. Но обоим было не до кваса.

– Испужался тебя. Молод еще, несмышлёныш… – попытался Иона уничижением Василия смягчить гнев Юрия Дмитриевича.

– Молод-то молод… – начал было Юрий Дмитриевич, намереваясь высказать всё: и нарушенный, по его мнению, договор, и ограбленные галицкие земли, и сам Галич, который, по сути, придётся отстраивать заново.

Но, посмотрев на Иону, сдержался и ничего этого не высказал, ибо по взгляду епископа понял, что тот и без его слов всё прекрасно видит и понимает.  Взгляд у владыки ясный, но въедливый, как буравчик в душу ввинчивается и тянет на себя, и тянет, будто стружку из дыры   вытягивает.

– Я ведь к тому говорю, – сказал Иона, – что от новой брани блага не будет ни тебе, ни люду православному. А ежели станется, Василий татар наведёт?

– У татар ныне своих забот в достатке, – возразил Юрий Дмитриевич, – но я ведь, отче, ничего худого Василию не желаю. Пущай токо перед всем миром признает молодшество своё, дабы потом меня не винил, что это я клятву порушил. А что касаемо полка галицкого, который к моим сынам пришёл, то  воеводы помимо меня это содеяли, а моей вины в том нету, недогляд ежели токо.

Иона  Юрию Дмитриевичу не поверил, но промолчал. Сейчас надо было на все ухищрения пойти, со всем согласиться, лишь бы остановить эту усобицу. А вдруг Василий Васильевич и на самом деле у татар помощи запросит? Что тогда?

– Так ежели по миру  решать, то княгинь-то отпустить надобно, – сказал Иона. – Пошто они тебе?

– Вот слово от Василия услышу, тогда и отпущу, – ответил Юрий Дмитриевич.

 На том разговор и закончился.

Прошла неделя, потом – вторая. Юрий Дмитриевич послал людей во Владимир с распоряжением сыновьям подождать с походом на Нижний. А в Нижнем Новгороде у причала уже стоял гружёный корабль, готовый к отплытию в Орду. Однако по слухам в Сарае опять произошла смена власти: Кичи-Мухаммед всё-таки выгнал Улу-Мухаммеда, и сам сел на трон. Василий Васильевич не был знаком с Кичи-Мухаммедом, и это обстоятельство, а также и то, что войско Юрия пока стояло во Владимире, ещё удерживало его  в Нижнем. Он ждал, сам не зная чего. Молился, плакал и ждал, надеясь, что Юрьевы полки так и не стронутся из Владимира, и вот-вот придёт какая-нибудь весть о замирении или письмецо от княгинь, пленённых Юрием. Очень не хотелось идти к татарам и просить у них помощи, но иного выхода не было.

 

                                              ГЛАВА 24

 

Перед Пасхой Андрея с Матвеем и Пятком  батюшка из церкви удалил, но взамен нашёл место для ночлега в сеннике у местного жителя по прозванию Забутка.

Пропитание они себе добывали преимущественно охотой, да Пяток, оказавшийся почему-то притягательным для местных вдовушек, иногда приносил какую-нибудь лепёшку или ломоть ржаного хлеба.

– Вот удалец! – восхищался Матвей. – И чего они к тебе липнут? Ни рожи, ни кожи – шкура одна.

– За то и липнут, – смеялся Пяток, – жалеют. А ты вон каков мосол, кто ж тебя, окромя жёнки, жалеть станет.

Все трое уже освоились в отношениях друг с другом, но Андрея, хотя теперь и одет он был как простолюдин и ничем не отличался от своих товарищей, они всё же выделяли и над ним  не подшучивали. Пяток, узнав что перед ним князь, долго не верил этому, а поверив, стал величать Андрея по имени и отчеству – Андреем Кистатинычем.

По ночам Пяток иногда пропадал, и тогда Андрей с Матвеем, лёжа в сеннике на соломе, разговаривали о всякой всячине. Вспоминали Городок. Матвей скучал по своей жене и детишкам, а Андрей думал об Анастасии – интересно было, вернулась она из монастыря или нет? И ежели вернулась, то что оттого? О цели поездки в монастырь знали все, да Скиня ничего и не скрывал. У Андрея же все эти обстоятельства вызывали такую ревность, что Скиню он уже просто ненавидел.

С Матвеем о вере и о том, что все считают его еретиком, Андрей больше разговора не заводил, хотя всё это интересно было и поговорить хотелось. Сам же Матвей беседы об этом избегал. Но однажды она все-таки случилась.

Как-то поздним вечером, время было уже к полуночи, они лежали в сеннике  и слушали, как дождь шуршит по соломенной крыше. Пятка не было.

– А наш-то, верно, под бочком у какой-нибудь,– не без зависти, зевая, сказал Андрей.

– Да уж… – вздохнув, согласился Матвей.

Здоровые молодые мужики, они давно уже скучали по женской ласке.

– А вот чего, ежели мужику девка али баба люба, как по-твоему, это грех? – спросил Андрей, подумав об Анастасии.

– Да какой же тут грех? – шурша соломой, повернулся к нему Матвей.– Нету тут никакого греха.

– Но все бают – грех, грех…

– Пущай бают, – нехотя ответил Матвей и замолчал.

Старую дверь в сенник Забутка снял для ремонта и в открытый проём шёл сырой, холодноватый воздух. Матвей зашевелился, поглубже закапываясь в солому.

– А всё же грех али не грех? – размышляя, как бы самого себя спросил Андрей.

– А отколь в любови грех, ежели она – любовь? – вопросом ответил Матвей. – Неужли Господь, сотворив Адама и Еву, не ведал, чем всё это кончится. Конечно, ведал.

– А как же змий-искуситель?

– Не было никакого змия. Это сами люди на потребу себе выдумали, дабы свою же похоть и прелюбодеяния на змия переложить. Мол, во всём сатана виноват. Ан нет, голубок, ежели сам чего деешь, то изволь и сам же  ответ перед Господом держать.

– А батюшка иное бает, – засомневался Андрей.

– Ему так положено.

– Кем положено?

– А вот об этом я гутарить не стану, – отрезал Матвей. – Давай спать, князь.

Однажды ранним утром, едва лишь занялась заря, их разбудил шум на улице и крики:

– Держи его! Держи! Колом его! Колом!

– Гонят кого-то, – сказал проснувшийся от этих криков Матвей. – Мабуть, зверя какого.

В этот момент в сенник вбежал весь взъерошенный Пяток и ошалело забегал по сеннику.

– Робя, ратуйте! – взмолился он. – Зашибут ведь…

– Чёрт похотливый! – заругался на него Матвей, сразу поняв в чём дело. – Говорил тебе…

Окинул взглядом сенник и увидел  бочку, приготовленную хозяином для замочки.

– Полезай, – показал Пятку.

– Не влезу, – засомневался тот.

– А мы тебя умнём, – усмехнулся Матвей.

 Пяток прыгнул в бочку,  Матвей  затолкал его поглубже и прикрыл  висевшим на гвоздике решетом, а поверх  положил соломы. И едва успел это сделать, как  в сенник вбежали два мужика. У одного из них в руке был увесистый кол. Матвей, зевая и потягиваясь, всем своим видом изображая только что проснувшегося человека, пошёл им навстречу.

– Иде он? –  спросил мужик с колом.

– Кто он? – непонимающе переспросил Матвей.

– Ты дурочку-то не валяй! – шагнул на него мужик, – не то…

И угрожающе поднял кол.

– Не балуй! – с угрозой в голосе остановил его Матвей. – А то ведь и мы так могём.

– Ладно, Хныч, – остановил мужика с колом его приятель. – Пятка иде ваш?

– Пяток? Так он вроде бы не грудничок ужо, сам мал-мала ходит, – с явной издёвкой в голосе спокойно ответил Матвей.

– Ну гляди, московит… – пригрозил ему названный Хнычем. – Мы ащё…

Но второй мужик потянул его за руку:

– Пошли, пошли отсель. Опосля разберёмся.

И они ушли.

– Что, кобель, добегался? – спросил Матвей Пятка.

– У-у… – глухо ответило из бочки. – Ушли?

Матвей снял солому с решетом с головы Пятка и хлопнул его по  макушке:

– Давай вылазь.

Тот засопел, натужился, но так и остался в прежнем положении.

– Никак… – пожаловался он. – В плечах распёрло.

– Более тебя нигде не распёрло? – засмеялся Матвей.

– Робя, выньте меня, – взмолился Пяток.

– А надобно ли? – смеясь, спросил Матвей. – Может, его прямо и засолить  в этой бочке, а? Как считаешь, Андрей Константинович?

– Грех так шутковать, – донеслось из бочки.

– А по чужим жёнкам бегать не грех?

– Бес попутал – избой обознался… – жалостливо пояснил Пяток.

И добавил подкупающе:

– А у меня  кусочек сальца есть…

– Сало? Это добро, – согласился Матвей. – Тогда вылазь.

Вдвоём они  вытащили Пятка из бочки, но при этом вся и без того едва державшаяся клёпка* рассыпалась.

– Всё, – сказал хозяин, узнав об утреннем происшествии и увидев свою сломанную бочку, – теперича уходите.

– Да я её поправлю, – попытался умилостивить его Пяток, – новее новой станет.

Но хозяин был неумолим. Пришлось уходить.

 Вышли ранним утром в сторону владимирской дороги. Во Владимире мещерских князей знали, и Андрей надеялся на какую-нибудь помощь.

 Небо было чистое, жгучее весеннее солнце, играя и переливаясь, огненным колесом неторопливо выкатывалось из-за горизонта. Воздух был напоён той особенной, чуть влажноватой свежестью, которая случается лишь по весне. С поля снег сошёл, и оно от края и до края ярко зеленело умытыми вчерашним дождём озимыми. А в небе уже висел жаворонок и пел свою песенку, оповещая всё вокруг, что пришло тепло и пора просыпаться от зимней спячки.

– Благодать! – сказал Пяток.

Они шли по тропинке краем леса, направляясь к основной дороге.

– Благодать-то благодать, – ответил ему Матвей, – да к этой благодати еще бы хлебушка подать.

– Найдётся у меня три сухарика, – сказал Пяток. – Ну и так не оголодаем: мережа – есть, лук со стрелами – есть, чего-нибудь  да добудем.

Небольшую сетку Пяток украл где-то, а лук со стрелами нашли на поле сражения.

В первый день прошли всего вёрст пятнадцать, но Андрей, не привычный к  пешим переходам, устал так, что буквально рухнул на постеленный лапник. А Матвей с Пятком ещё пошли  ловить рыбу и поймали в небольшой речушке двух щук, заплывших сюда на икромёт. Сварили уху и наелись до отвала.

– А ты говорил, оголодаем, – поглаживая живот, рассуждал Пяток, обращаясь к Матвею.

Они втроём лежали на лапнике, укрывшись ветхой рогожкой, выпрошенной у Забутки. Андрей спал, а Матвей с Пятком глядели в небо, на котором одна за другой появлялись звезды. Солнце уже зашло, но от нагретой за день земли ещё шло тепло, комары пока не вылетели, и лежать было приятно.

– Умаялся Андрей Кистатиныч, – сказал Пяток, с сочувствием посмотрев на Андрея, лежавшего в серединке. – Князь, а поди ты, такой же…

– А что же по-твоему, ежели князь, то в нем требуха другая? – усмехнулся Матвей.

– Ну не другая, но всё же… Князь всё-таки.

Проснулись на следующее утро, поёживаясь от заревого холодка, согрелись у костра, доели остатки вчерашней до студня застывшей ухи и пошли дальше.

Иногда по дороге встречались постоялые дворы – ямы, устроенные ещё татарами. Теперь половина из них была в запустении. Но за деньги можно было  достать и лошадей, и пропитание, только вот денег ни у кого из троих не было, и потому  приходилось попрошайничать.  Это делал Пяток. Обычно в  деревне подходил к какой-нибудь женщине и заводил с ней разговор о житье-бытье.  При общении с женщинами голос у него делался мягким, доверительным, и, видно, доставал он до каких-то струнок  сердобольных баб, потому как почти всегда Пятку чего-нибудь да давали.

Одежонка на них, и без того не новая, от ночёвок в лесу вовсе  измызгалась, и они в ней весьма походили на нищих.  Андрей к тому же прожёг у костра свой камзол и теперь в лаптях и в свалянной серо-бурой шапке выглядел так по-нищенски убедительно, что в одной деревушке, уже недалеко от Суздаля, какая-то молодица вынесла ему из избы кусок ржаного хлеба.

– На, – сказала она, глядя на него ясными, добрыми глазами, – поешь.

И положила ему в руку ломоть. Андрей, густо покраснев, застыл, в растерянности глядя то на женщину, то на ломоть в своей руке.

– Бери, князь, бери, – подсказал ему Матвей.

– Князь? – засмеялась женщина. – Тебя так кличут, да?

– Он всамделишный князь, – с гордостью заявил подошедший Пяток.

– Ну да уж… – с недоверчивой улыбкой глянула на Андрея женщина.

– Благодарствую, – сказал Андрей и поспешно передал хлеб Пятку.

Этот ломоть  будто обжёг ему руки: он, князь, вынужден брать подаяние!

Время близилось к вечеру, и предусмотрительный Матвей решил воспользоваться ситуацией.

– А не найдётся ли, красна жёнка, у тебя местечка для ночлега?

– В избу я вас не пущу, – ответила женщина, – на вас небось вошей полно, а в хлеву, ежели желаете, ложитесь.

– Со скотиной что ли?

– Какая там скотина, – махнула рукой женщина, – давно всех порезали: то московиты идут, то галицкие… Вся скотина теперича в отхожем месте.

Устроились в хлеву на кучке соломы. Лежали, каждый думая о своём. Пяток вспоминал родные места, Волгу, Матвей – жену и ребятишек, а Андрей думал об Анастасии.  Но все их воспоминания прервал приход пьяного супруга хозяйки.

– А хто тут князь? – икнув, спросил он.

– Какой князь? Шутковали мы, – ответил Матвей.

– А-а… – приглядываясь к лежащим, сказал мужик. – Вот я и гутарю – князь в хлеву… Откедова чудо-юдо такое? Баба-дура, – заключил он, икнул и ушёл.

Ранним утром их разбудили чьи-то голоса. То и дело бухала тяжёлая дверь в избе, слышалось ржание коней, топот копыт и тот особый глухой шум, который происходит от движения большого войска.

– Кажись, чьи-то полки идут, – сказал Матвей. – Чего деять будем?

Но никто не успел ответить – дверь в хлев отворилась, и всё еще пьяный супруг хозяйки в сопровождении каких-то людей появился в проёме. Уже светало.

– Вон они, – пальцем показал он.

– А ну выходь, – приказал выступивший вперёд  человек с саблей. – Кто такие и куды путь держите?

– Странники мы, – сказал Матвей, – в стольный град Володимир на богомолье добираемся.

– Странник, говоришь? Чегой-то не похож ты на странника, – приглядываясь, сказал человек. – А ну выходь, там разберёмся. А кто у вас князем зовётся?

– Да так, прозвание это, – сказал Матвей.

И ему, скорее всего, поверили бы, но тут перед взором Андрея вдруг всплыл тот давешний ломоть хлеба, который он покорно взял.

– Я – князь, – выходя вперёд, гордо заявил он, – сын мещерского князя Константина Александровича. А теперь веди меня к своему командиру, – уже почти приказал он.

– Князь, говоришь? – усмехнулся человек с саблей. – Ну пошли.

– А эти люди со мной, – оглянувшись на Матвея с Пятком, сказал Андрей, – и их не трогать.

– Иди, иди, – слегка подтолкнул его человек с саблей, – там разберутся, каков ты князь.

Однако силу не применил – осторожничал.

Андрея привели к большой избе, и все остановились в ожидании, пока о нём доложат. Через некоторое время вышел слуга и сказал:

– Ведите.

Андрей вошёл в просторную комнату и остановился. За столом на лавках сидело несколько человек. От печи шло тепло. Андрей слегка поклонился.

– Это ты – князь? – спросил его молодой красивый человек в серебром вышитом камзоле, с сомнением поглядев на рваную одежду Андрея.

 Глаза у спросившего были голубые, яркие, а лицо удивительно чистое и белое. «Как у девицы…» – подумал Андрей.

– Да, я – князь, – ответил он, – сын мещерского князя Константина Александровича.

– Ты его знаешь? – спросил человек у другого, сидевшего за столом, возрастом постарше.

– С Константином Александровичем я знался, – ответил тот, – а вот с сынами его…

– А ты – муромский воевода, – неожиданно для самого себя вспомнил Андрей, – и зовут тебя Григорием, а вот, – он замялся, – по батюшке, не обессудь, запамятовал.

– Батюшка у меня Иваном звался, – уже улыбаясь, подсказал воевода.

Тут начались расспросы, и Андрей рассказал всё без утайки.

– Выходит, супротив нас ратился, – укорил Андрея  молодой красивый человек, оказавшийся Дмитрием по прозванию Красным, младшим сыном князя Юрия Дмитриевича.

– Рад был бы вовсе не ратиться, – ответил Андрей, – да не получается.

– Это так, – согласился Дмитрий, – это ты верно сказал. Стёпка! – позвал он слугу. – Пущай князя обозрят, и порты ему подбери.

И когда уже Андрей, откланявшись, выходил, неожиданно спросил:

– Псалтирь читать знаешь?

– Знаю, – кивнул Андрей.

– А ну? – предложил Дмитрий.

– Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, – начал Андрей, – и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей…

– Но в законе Господа воля его, – продолжил Дмитрий, – и о законе его размышляет он день и ночь. – И похвалил: – Молодца, князь! Ты, как токо в себя придёшь, будь у меня без спроса.

После этого положение всех троих резко переменилось. Матвея с Пятком Андрей назвал своими слугами. Они помылись в бане, пропарили одежду от вшей, а Андрею принесли новое платье, достойное князя: порты, рубаху, камзол и сапоги. Правда, сапоги немного жали, но было терпимо. Князь переоделся и почувствовал, как самоуважение возвращается к нему.

На следующий день его представили и старшему брату  Дмитрия Красного Дмитрию Шемяке, который и командовал полками. Шемяка на молодого мещерского князя особого внимания не обратил, а вот с Дмитрием Красным у Андрея образовалась если и не дружба, то некая взаимная симпатия. Князь был ненамного старше Андрея, отличался добротой и набожностью. Весь Псалтирь и многие другие священные книги он знал наизусть. Андрею же вскоре пришлось признаться, что кроме первого псалма, он мало что  помнит.

– Учи, – говорил ему Дмитрий, – слова Господни – слова благодатные, серебро, очищенное от праха в горниле, семь раз переплавленное.

Через два дня пришли в Суздаль, простояли три дня, а потом пошли во Владимир, где и расположились. Уже было известно, что Василий Васильевич сидит в Нижнем Новгороде, и всё было готово, чтобы идти туда, но ждали указаний из Москвы от Юрия Дмитриевича.

Во Владимире Андрей с Матвеем и Пятком остановились в избе для прислуги на княжеском дворе.

 Как-то ночью, выйдя во двор по нужде, Андрей увидел, что от дворца идут трое. Ночь была светлая тёплая, полная луна желтоватым шариком висела в поднебесье, освещая всё вокруг. Андрей уже оправился и хотел идти досыпать, как вдруг обратил внимание, что один из троих почему-то в нижней рубахе и вроде бы похож на князя Дмитрия Красного. « Куда они его ведут? – сразу мелькнула тревожная мысль. – Не заговор ли какой?»  Оружия у него не было, но он пошёл навстречу идущим. И теперь увидел уже ясно – двое в одежде идут по обе стороны  князя Дмитрия.

– Стой! – загородил он им дорогу.

– Тише, тише, – зашипели на него сопровождавшие князя люди, в одном из которых Андрей узнал слугу Дмитрия.

Ни на какой заговор это было не похоже.

– Куда вы его ведёте? – недоумевая, спросил Андрей.

– Он спит, – ответил знакомый слуга, – не мешай, князь, отойди.

И только тут Андрей вспомнил, что вроде бы слышал о  какой-то странной болезни Красного.

Дмитрий дошел до избы, постоял, а потом повернул и пошёл назад. Глаза у него были открыты, и с виду он ничем не отличался от человека, которому вдруг приспичило погулять ночью. Люди проводили его во дворец, а потом один из них вышел.

– Ты, князь, об том не говори никому, – предупредил он. – Дмитрий Юрьевич не любит.

– А пошто же вы его не побудили? – спросил Андрей.

– Говорят, нельзя, помереть может.

 

 

                                                ГЛАВА 25

 

Никому в этом мире: ни простым смертным, ни монархам, ни князьям, ни могущественным правителям обширных империй – не дано знать будущего. Никто не ведает, почему, как и кем направляются события, от которых подчас зависят жизни тысяч и миллионов людей. Не ведал о том и Василий Васильевич, собираясь звать на помощь татар, которые неминуемо, как скребок по сусеку, прошлись бы по всей Руси, в очередной раз обрекая русский народ на нищету и разруху. Так же ничего не знал о будущем и Юрий Дмитриевич, который помолившись на ночь с думой о завтрашнем дне, ложился спать 4 июня 1434 года.

 

Сильный, настойчивый стук в дверь разбудил Василия Юрьевича, ночевавшего у Зорьки.

– Кто там? – встревоженно приподнялась она на локте.

– Я щас вам погрохаю! – угрожающе рыкнул в дверь Василий.

– Вставай, Василий Юрьевич, – узнал он голос Фёдора Шлепогуба, – беда…Батюшка наш, Юрий Дмитриевич, кончается.

– Как кончается? Чего ты мелешь, дурак?

 Василий в одной исподней рубахе, подойдя к двери, отворил её.

– Ну? – грозно спросил  Шлепогуба.

– Юрий Дмитриевич кончается, – повторил тот, – тебя кличет.

– Одеваться, – коротко приказал Василий.

Слуга подал одежду и начал было помогать, но Василий оттолкнул его:

– Я – сам...

– Чего же теперь, Васенька? – кутаясь в одеяло, села в ложнице Зорька.

– Молчи. Не до тебя, – торопился Василий.

Но так и не успел. В Кремле, в опочивальне князя, у ложницы скончавшегося уже Юрия Дмитриевича, толпился народ: два лекаря, священники и группа галицких бояр. Перед Василием расступились, и он подошел к покойному. Лицо отца было серо-белым, но каким-то особо чистым, словно перед кончиной  он  тщательно умыл его,  а выражение умиротворённое и даже морщинки  разгладились, будто помолодел князь, навсегда избавившись от земных забот.

– Как всё случилось? – спросил Василий у лекарей.

– Да ведь почти во сне, – поёживаясь под его взглядом, ответил один из них. – Когда прибежали, он токо сказал, чтобы за тобой послали. И всё.

– А это не зелье? – тихо спросил Василий.

– Нет, князь. Мабуть, сердце зашлось.

Юрия Дмитриевича похоронили в Москве в Архангельском соборе. 

Так, почти ничего не успев сделать из намеченного, неожиданно ушёл из жизни  один из немногих вдумчивых князей, который, сам же и начав борьбу за власть, затем смог осознать всю пагубность этой борьбы и  дважды  отказывался от неё. Напоследок судьба, или еще кто-то или что-то, вручила ему бразды правления, но лишь на два месяца будто в насмешку. И опять же никто не знает, почему происходит так. Почему к власти очень часто приходят люди недалёкие, хотя среди  живущих в этой же стране, полным-полно людей и умных, и умеющих заботиться о благе своих народов. Говорят, что любая власть от Бога. Но – любая ли?

Василий Юрьевич отправил людей к братьям во Владимир с известием о печальном событии и о том, что теперь он волею Господней садится на великий стол. Однако сразу же после похорон, ни в чём не доверяя новому князю,  коренные московские бояре стали  тайком отъезжать из столицы.  Несмотря на это, Василий всё-таки принудил московскую знать присягнуть ему. А братьям велено было идти к Нижнему Новгороду на Василия Васильевича.

Но оба Дмитрия, помянув батюшку, стали думать, как быть далее.

Если младший из трёх галицких братьев, Дмитрий  Красный, никогда и не помышлял о великом княжении, довольствуясь своим уделом, то у князя Дмитрия Юрьевича Шемяки такие мысли порой возникали. Иногда, размышляя о поступках великого князя Василия Васильевича или своего отца, или старшего брата, Шемяка пытался представить, а как бы он сам поступил в том или ином случае, будучи на их месте. И часто ему казалось, что вот ежели бы он был великим князем, то давно бы сумел подчинить себе и Тверь, и своевольный Великий Новгород, и на татар нашёл бы управу. Но тогда всё это были пустые соблазны: слишком много претендентов на великое княжение стояло в очереди перед ним.  Теперь же, после неожиданной кончины батюшки, положение вдруг переменилось, и очередь эта заметно поубавилась и количественно, и качественно. Соперничать со своим отцом Шемяке бы и в голову не пришло, но теперь, когда его не было, и остались только двое «Васек», к которым он никакого уважения не испытывал, приход к власти сделался возможным. Что, он хуже этого слюнтяя Василия Васильевича или бешеного братца своего? Скоропостижная смерть отца даже вызвала у него подозрение: а не он ли приложил тут руку? С него ведь станется…

– Он бает, что по Господней воле на стол сел, – сказал Шемяка, – а сам в Господа верует ли? Может, он и батюшку… того…

– Господь с тобой, Митя, разве это можно, – перекрестился набожный  Дмитрий.

– Это тебе не можно и мне не можно, – возразил Шемяка, – а ему всё можно. Без совета с нами себя великим князем объявил. А по духовной деда нашего великий стол теперича за Василием Васильевичем должон быть.

Дмитрий Юрьевич Шемяка решил, что с Василием Васильевичем ему будет гораздо легче договариваться, нежели со своим старшим братом. А там, далее, как Бог даст – всякое может случиться…

– И девку эту везде с собой таскает,– добавил он, – смердку княгиней посадил. Вот попомни мои слова, опять все бояре и князья к Василию переметнутся. И сызнова брань на Руси. А нам этого надобно?

И если ещё были у братьев какие-то сомнения, то неожиданно приехавший  Иона их полностью развеял.

– Вам надобно бы замириться с Василием Васильевичем, – подсказал Иона. – Негоже опять брань зачинать.

Богобоязненный, послушный Господу Василий Васильевич был, конечно же, более приемлем для иерархов православной церкви, нежели непредсказуемый Василий Юрьевич.

По благословению Ионы в Нижний Новгород было отправлено послание, в котором галицкие братья признавали Василия Васильевича великим князем и звали его присоединиться к ним. А в Москву брату послали письмо, в котором среди прочего говорилось: «Господь не захотел, чтобы наш батюшка был великим князем. А тебя мы и сами не хотим…»

Василий Васильевич, получив послание от  братьев, расплакался от радости, но тут же и усомнился: не заманивают ли? Однако вскоре приехали люди от князя Можайского с письмом, в котором Иван Андреевич винился перед великим князем, и Василий Васильевич поверил. На следующий же день с остатками своей дружины он выехал во Владимир, там соединился с галицкими, и в начале июля все они сообща двинулись к Москве.

Известие об этом застало Василия Юрьевича в ложнице у Зорьки.

– Щенки, – только и сказал он о братьях.

И стал  одеваться.

– Неужли на брата руку подымут? – с тревогой спросила Зорька.

Она в одной тонкой шёлковой рубахе подошла к нему, обхватила руками, прижалась.

– Погоди, – слегка отстранил её Василий, – мешаешь ведь.

– Васенька, голубчик, давай уедем, – не отставала Зорька, – в Галич али ещё куда. Ведь тута жисти нет: все глядят, вынюхивают, на улицу не выйдешь. На кой тебе эта Москва?

– Уедем, уедем, – успокоил её Василий, – взавтра же с утра.

– Взаправду? – обрадовалась Зорька.

– Давай собирайся.

Зорька опустилась на колени и стала с усилием надевать ему тугие сапоги. А Василий с нежностью гладил её рыжие кудряшки:

– Рёбрышко ты моё…

Июльское утро выдалось солнечным, тёплым. Грачи, кружась, летали над своими гнёздами, устроенными за городской стеной на высоченных тополях, стремительные стрижи и ласточки носились между церковными куполами,  на карнизах которых были искусно прилеплены их гнёздышки, воробьи с чириканьем ныряли под стрехи изб к своим детишкам. « А вот у меня ни семьи, ни гнёздышка...» –  с тоской думал Василий Юрьевич, проезжая по полупустынным московским улицам во главе конного отряда.

Заслышав стук копыт, прохожие тут же прятались во дворах, за избами и выглядывали оттуда, дожидаясь, когда проедут. В городе все уже откуда-то знали о приближении войска Василия Васильевича и ждали его.  Какой-никакой, а это был свой, московский, князь, пришлым же, галицким, не доверяли. « А и взаправду, может, Зорьку послухать, – вспомнил Василий, – да уйти куда-нибудь и жить, ни о чём не думая. Серебра на житьё хватит…»

На Постельном крыльце Кремлёвского дворца в ожидании приезда князя стояло несколько бояр. Стояли молча, смурные. Это были самые близкие Василию Юрьевичу люди, для которых любая встреча с Василием Васильевичем не могла предвещать ничего хорошего, разве лишь темницу вместо петли на шее.

Василий спешился у самого крыльца, поздоровался, оглядел собравшихся.  «Мало… как мало осталось верных людей… А многие купцы, в предвидении брани и неурядиц, уже отъехали из Москвы. И этот прохвост Иван Можайский тоже сбежал. Все они гниды», – зло подумал он и о Можайском, и о других князьях, и о своих братьях в том числе. Подозвал Фёдора Шлепогуба, сказал негромко:

– Завтра с утра уходим. Казну всю забери и по боярским усадьбам пройдись. Серебро нам нужно будет.

Весь день отряды Шлепогуба ездили по городу, по домам знати и купцов, отбирали всё ценное и грузили на телеги. Много добра бояре спрятали или увезли заранее на свои дальние усадьбы, но много и осталось. К вечеру Шлепогуб въехал на кремлёвский двор в богато украшенной крытой коляске, сделанной по образцу немецких карет.

– Во, Василий Юрьевич, чего сыскал! – похвалился он.

Василий понял, кивнул благосклонно:

– Пригоже.

На коляску вместо кучера посадили слугу и поехали к избе Зорьки.

Ещё на подъезде к ограде, окружавшей дом, Василий почувствовал что-то неладное. А подъехав, понял, что положенной охраны нет и ворота не заперты. Василий сам раздвинул створки, въехал во двор и, насторожившись, остановился: по обе стороны посыпанной жёлтым песком дорожки лежали два зарезанных воина из охраны. Василий перевёл взгляд на дом и… обомлел: над ступеньками крыльца в своём любимом красном платье на верёвке висела его Зорька. Не веря своим глазам, Василий спрыгнул с коня, бросился к ней и приподнял, надеясь, что, может быть, жива ещё. Но тело уже почти остыло.

– Кто?! – свистящим шёпотом спросил он, страшными, безумными глазами  оглядывая своих людей.

Шлепогуб ножом перерезал верёвку и осторожно опустил тело на снятый кем-то из воинов камзол. Рыжекудрая головка откинулась набок, и в уголках губ была кровь.

– Кто?! – повторил Василий. – Кто?! Найти! – повернулся он к Шлепогубу. – Немедля!

В доме не оказалось ни одного человека: ни слуг, ни стряпух, ни ещё двоих из охраны – никого. Шлепогуб поездил по соседним домам, но от него или хоронились, или божились, что ничего не видели и не слышали.

Зорьку Василий сам перенёс в опочивальню, в которой ещё утром они были вместе, придвинул стол к образам и положил на него тело. И сел рядом. И сидел в отупении, уставившись куда-то, но не вовне, а внутрь себя. Потом будто очнулся, глянул на иконы, на неё и выдохнул:

– Господи…

Опять посмотрел на образа и спросил с надрывом:

– Бог? Да есть ли ты?!

И даже не испугался кощунства сказанного. Теперь всё, кроме мести, ему сделалось безразлично, всё: и жизнь, и смерть, и ад… Ад так ад, не всё ли едино?

Утром следующего дня Василий Юрьевич, прихватив с собой в качестве заложницы тёщу Василия Васильевича, уехал из Москвы. Гроб с телом Зорьки положили в  красивую немецкую карету и везли, пока не отъехали подальше от Москвы. Здесь в небольшом селе Василий велел позвать попа, который совершил заупокойную службу, и Зорьку отнесли на местное кладбище, располагавшееся тут же, на бугорке.

День был ясный, тихий. На небе почти без движения стояли редкие облачка, вороны сидели на кладбищенских вязах, внимательно приглядываясь к тому, что делают люди, среди колючек терновника прыгали какие-то птички, с крестьянского двора неподалеку поднимался ровный столбик дыма. Василий первым бросил горсть земли на гроб  Зорьки и стоял, ждал, когда закопают. Молодой чернявый поп скороговоркой, словно торопился, читал положенные заупокойные молитвы, а Василий слушал и чувствовал пустоту в груди,   будто из его души, как ядрышко из ореховой скорлупы, вдруг взяли и разом выщелочили всё её содержимое.

 

                                           ГЛАВА 26

 

– Да вот же он я, – уговаривал плачущую матушку Андрей, обнимая её.

Он только что вернулся в Городок и теперь стоял на крыльце,  окружённый выбежавшими из дома родичами. Сразу же после смерти Юрия Дмитриевича Дмитрий Красный отпустил Андрея с его спутниками.

– Да как же, слух ведь был, что посекли всех мещерских, – утирала слёзы матушка.

– Ну будя, будя, – успокаивал жену Константин Александрович, – жив, здоров, и ладно, чего мокроту разводить.

И отстранив супругу, сам обнял сына. За ним подошли и братья, и сёстры. Борис немного подрос, а Семён отрастил длинную бороду хвостиком, и Андрей не преминул подёргать за неё.  Обнимаясь с братьями, он всё зыркал на соседний двор: не вышла  ли случаем? А может, ещё не приехала?

Вскоре в княжеский дом пришёл воевода, потом – отец Павел, а за ним  и Скиня, но один, без супруги. Начались расспросы и рассказы. Оказалось, что Хабулай  с остатками воинов уже вернулся. Они убегали вместе с великим князем, а потом ушли от него и повернули домой. А где остальные – никто не знал: может, погибли, может, в полоне, а может, ещё и плутают где-нибудь.

По случаю возвращения княжича было устроено пиршество. Все поднимали кубки за виновника торжества и за мир между князьями. А воевода Хулый известил cобравшихся, что нынче утром к нему приехал человек, который принёс весть радостную: Василий галицкий из Москвы убёг, и великий князь Василий Васильевич вернулся в свой стольный город.

– И слава Богу, – сказал отец Павел.

И опять выпили. Вскоре на Андрея перестали обращать внимание, и он не удержался, спросил у сидевшего рядом Семёна:

– А чего же супружницы Скининой не видать?

– Да ведь она теперича никуда не выходит, – ответил Семён. – Скиня её пуще глаз оберегает.

– А пошто же так?

  Слух идёт, вроде бы дитё у неё будет.

– Дитё?! – с удивлением посмотрел на брата Андрей. – Как так?

– А ты чё, не ведаешь что ли как? – усмехнувшись, глянул на него Семён.

Андрей сидел ошеломлённый этим известием: что-что, но этого он никак не ожидал.  Ему и в голову такое не приходило. Когда Анастасию отправляли в монастырь, он знал, зачем отправляют, но усмехался только: у этого Скини она третья жена, а детей нету, значит, не бабы, а он сам  в том виноват. И вдруг…

Он посмотрел на Скиню. Тот говорил что-то отцу Павлу.  Рожа от хмельного красная, довольная, поросячьи глазки блестят. « Хряк», – с ненавистью подумал Андрей. Сам налил себе полный кубок вина и выпил не отрываясь. Встал и пошёл на улицу.

Уже темнело, и моросил мелкий тёплый дождь. В её окне света не было. Андрей постоял, а потом вернулся к пирующим, выпил ещё кубок вина и, совсем опьянев, пошел к дворовым девкам искать утешения.

Анастасия, узнав о возвращении княжича, очень обрадовалась, что он жив и здоров, а то после разных страшных слухов о битве с галицкими  боязно за него было. И, конечно, хотелось поглядеть – как он? Но муж  с собой её не взял, и она спокойно тому подчинилась. Теперь Анастасия не чувствовала особого волнения при мысли об Андрее, но а вдруг при встрече оно появится? Сейчас же этого вовсе не надобно, потому как всё должно быть лишь на благо тому, кто живёт внутри неё. Мальчик али девочка? Скиня так хочет сына. А ей всё равно – кто, главное – дитя. Её дитя! Как-то даже чудно. И волнительно, и радостно… Когда она ещё в монастыре впервые почувствовала в себе что-то необычное,  то не придала этому значения, не поверила. Но молиться начала усерднее, а о княжиче думать стала меньше, и в душе образовалось некое успокоение. Потом её подташнивать начало, чего отродясь никогда не бывало. Матушка игуменья сразу это заприметила. Отвела в сторонку и спросила:

– Ты это у меня с чего блевать надумала?  А ну говори.

 – Может, съела чего… – засомневалась Анастасия.

 – Глупенькая, – сказала  игуменья, – да понесла ты. Радуйся, что Господь любит тебя, и молись, молись, молитвой, аки огнём, выжигай из себя всё непотребное.

И Анастасия после возвращения из монастыря молилась не переставая. А монастырь запомнился: тихо там и благостно. И думать о мирском особо некогда: то молитвы, то уроки разные по хозяйству, а там, глядишь, и ко сну уже пора. А в миру суетно… И перед ним как-то неловко. Однако  всё-таки интересно было бы глянуть на него. Просто так – как он? Слух идёт, что батюшка  ему невесту подыскал. Теперь, верно, оженится.

На следующий день Анастасия, пользуясь советом повивальной бабки, что, мол, надобно гулять, дабы не зажиреть, в сопровождении служанки пошла на Оку.

День был солнечный, жаркий. Бабы с мостков полоскали бельё, неподалёку ребятишки играли в воде в догонялки, а на другой стороне  княжьи рыбаки тянули невод, и слышно было, как они переругиваются между собой. Через  водяные ворота с горы с телегой и бочкой на ней  спустился водовоз Гринька, завёл лошадь в воду,  сам тоже зашёл поглубже,  и, не обращая внимания на намоченные порты, стал плескать себе в лицо прохладной водицей. А потом, видно, и этого показалось ему мало – сунул голову в воду и побулькал в ней.

– Утопнешь, – засмеялась молодая баба на мостках, – с похмелья-то…

– А энто ты свово мужика поучи, – огрызнулся Гринька, стряхивая воду с тёмных курчавых волос.

 Анастасия подошла к воде и, зачерпнув горстку, умылась.

– День добрый, Анастасия Ивановна, – поздоровались с ней женщины.

– Добрый вам, – ответила Анастасия.

И в этот момент увидела, как он на коне спускается вниз. Подъехал, поздоровался и остановился вроде бы как напоить коня.  Сам же искоса поглядывал на неё, в особенности на  заметный уже живот. А она вдруг почувствовала себя беспричинно виноватой перед ним.  Конь его напился и стал играться, копытом ударяя по воде. Чувствуя, что сейчас он уедет, Анастасия подняла голову, взгляды их встретились и тут же разбежались, потому как обоим теперь было неловко глядеть друг в друга.

– Но! – резко вздёрнул он узду, поворачивая коня, и поскакал по берегу в сторону старого городка.

 Анастасии сделалось так обидно, что впору было заплакать. Андрей же ехал и перед ним  стояли её  глаза, сделавшиеся вдруг такими жалкими, молящими… Едва ведь не плакала, бедная… « Господи, – подумал он, – да за что же я виню-то её? Ведь, как говорит Господь, прощать надобно…» Но не очень-то прощалось, хотя  прощать, Андрей понимал это, было совершенно нечего.

После этого и он, и она стали избегать встреч друг с другом. Однако в дом Скини каждый день ходила жена Семёна Софья, а вернувшись, взахлёб рассказывала всем, что ребёночек у Анастасии уже шевелиться начал и какое теперь  «пузецо» у неё образовалось, и что родит она, верно, по осени. Андрей слушал и муторно становилось. «Уехать куда-нибудь, уехать», –  с тоской думал он. Но куда уехать? А тут ещё батюшка пристал с женитьбой: женись и женись, двух девиц на выбор предложил. Но Андрей не хотел жениться. Всё вспоминал её глаза, там на берегу, – жалкие такие. Но вспоминался и её живот, и зло брало, и обида – всё вперемешку, и самому  не понять было, чего же он хочет.

Теперь Андрей иногда ходил к Матвею и обычно приносил что-нибудь вкусное его детишкам. У Матвея был сын Данька, годов двенадцати, парнишка весьма занятный. С самого раннего детства он любил рисовать. Возьмёт уголёк и на доске начертит что-нибудь: то зверушку какую-нибудь, то дерево. И так похоже у него получалось, что Матвей удивлялся:

– И откель в тебе такое? И не обучался ведь...

 Лет в восемь Данька  перенял грамоту от отца, перечитал все духовные книги,  которые нашлись в Городке, и уже  отваживался   спорить со своим учителем.  Андрей, приезжая к Матвею, иногда и сам участвовал в этих спорах и даже подначивал обоих, чтобы спор этот случился.

– Вот, говорят, чудо было, – начинал он, – намедни поп Фёдор со старого городка сказывал, Анисья, что с Толстика, на реке человека видала, божится, что по воде, аки посуху шёл.

– Да у попов завсегда какие-нибудь чудеса, – усмехался Матвей, – то икона вдруг заплачет, то ещё чего-нибудь примыслят.  Вон моя Авдотья старую икону постным маслом протёрла, чтобы лик обновить, так к вечеру на ней тоже слёзы выступили. Токмо какое же тут чудо – отпотела и всё.

– А бабка Котя? – вмешивался Данька. – Она-то как? Помирала ведь, а святой водицы испила и ожагла.

– А кто тебе сказал, что она хворая была? – морщился Матвей. – Опять же поп.

– Батюшка  напраслину баять не станет.

– Ну и батюшка твой тоже не святой.

– Он самим Господом поставлен, – возражал Данька.

– Ну да, съездил в Рязань к Ионе, заплатил, вот и поставлен.

Так они, случалось, долго спорили, а Андрей слушал и удивлялся, как это могло получиться, что отец и сын как бы разной веры. Но интересно было.  Однажды он принёс Даньке  книгу о житии чудотворца Леонтия, епископа из Ростова Великого, который крестил языческую чудь, за что по наущению волхвов и убит был. Матвей лишь перелистал  эту книгу и усмехнулся: мол, мало ли чего напишут, а вот Данька так увлёкся жизнью  святителя, что заявил вдруг:

– Я таким же стану.

– Надысь баял заяц, что он бы волка побил, да недосуг всё, – усмехнулся Матвей.

 За близость с простолюдинами Константин Александрович выговаривал Андрею, что, мол, негоже князю с всякими страдниками якшаться.

– Они мне жисть спасли, – ответил ему однажды Андрей, – и чем они хужее, ежели боярами не родились.

Отец озадаченно посмотрел на него и головой покачал:

– Не то ты баешь. Не то. У энтого Матвея обучился, а он – еретик.

– Батюшка, помилуй, да он и худого слова о вере не сказал, и сам верует.

– Как так?

– Не ведаю как, но верует.

– Ну гляди… – не нашёлся что сказать Константин Александрович.

 В  сентябре  к Скине неожиданно приехали люди от великого князя с повелением, чтобы Мещёра послала в Москву конный полк. По слухам намечался поход на Василия галицкого.

– Я поеду, – узнав об этом, тут же заявил Андрей.

– Без тебя люди найдутся, – возразил Константин Александрович. – Матушку-то в гроб не вгоняй. Давай женись, да сынов рожай. Нечего шастать.

– Нет, я поеду, – упёрся Андрей.

Ему, как ножом по горлу, была мысль, что вот скоро Анастасия родит, и все будут радоваться и говорить об этом, и придётся тоже поддакивать и улыбаться, и изображать счастливое лицо при виде маленького скинёныша. Нет уж! Пусть без него обойдутся.

В конце концов, пользуясь тем, что заболел Хабулай и заболел чем-то серьёзным, Андрею удалось уговорить отца, умаслить матушку, и в середине сентября он во главе двухсотенного отряда выехал в Москву. Полевые работы к тому времени уже почти все закончились, и Андрей взял с собой в поход Матвея, назначив его десятником.

 

                                                ГЛАВА 27

 

Великий князь, вернувшись в Москву, первым делом пошел в церковь и со слезами на глазах долго молился, благодаря Господа за своё чудесное спасение. Теперь Василий окончательно уверился, что Господь помогает ему. Иначе, как чудом, нельзя было объяснить ни неожиданную кончину Юрия Дмитриевича, ни, тем более, совершенно невероятный отказ галицких признать своего родного брата великим князем. Это было чудо! Истинное чудо! И от всего этого вера Василия в Господа выросла и укрепилась настолько, что теперь не только какого- либо, даже случайного, сомнения в истинности православия  не могло возникнуть в его душе, но и любые бездумные, и на первый взгляд невинные, присказки окружающих, наподобие: «Бог-то Бог, да сам не будь плох»,  вызывали в нём едва сдерживаемое раздражение. Как это люди просто так, походя, могут богохульствовать?! И зачем?

Вскоре в Москву привезли из полона и матушку Софью Витовтовну с Марьюшкой. Утряслось всё и с князем Иваном Можайским – Василий Васильевич простил своего родича.  Дмитрию Шемяке был дан во владение Углич с Ржевом, а Дмитрию Красному пожалован Бежецкий верх.  Всё уладилось, всё успокоилось, и  было бы  вовсе хорошо и покойно на Руси, если бы не Василий Юрьевич, который,  недолго пробыв в Кашине, ушёл в Великий Новгород, оттуда – в Кострому, и здесь начал собирать новую рать. Благодаря украденной московской казне дело у него спорилось, и к середине зимы он собрал уже  значительное войско.

 В Москве знали об этом. Надо было что-то предпринимать, и в конце декабря Василий Васильевич лично выступил против своего двоюродного брата. Вместе с ним в походе участвовал и брат Василия галицкого Дмитрий Красный, в полк которого влился  мещерский отряд во главе с Андреем Константиновичем.

Василий Юрьевич, узнав о движении московской рати, пошёл навстречу. По докладам разведки московиты численностью превышали его войско,  но он всё-таки надеялся на удачу. Накануне Василий проехал перед своими полками и объявил воинам, что в случае победы вся добыча будет отдана в полное их распоряжение. Это его заявление было встречено одобрительным гулом.

Разношёрстное войско, за серебро набранное Василием по разным местам, большей частью состояло из людей лихих, не обременённых ни крестьянскими заботами, ни страхом перед карой Господней. Да и сам Василий давно уже сомневался в вере. Теперь всё время, особенно перед сном, вспоминал свою Зорьку, как она в красном платье висела над крыльцом, и зубами скрежетал от бессилия изменить что-либо. И не понимал: за что её-то? Ну ладно бы его наказал Бог,  но её-то за что? За что её-то?.. И не было ответа на этот вопрос: молчали иконы, молчал и Бог. И Василий, иногда всё же заходя в храм и останавливаясь перед образами, разглядывал лики на них уже не как нечто сверхъестественное и таинственное, а просто как доски, на которых что-то нарисовано. Он уже не просто сомневался, а не верил, и неверие это с каждым днём лишь усиливалось, будто кто-то услужливый постоянно нашёптывал ему: «Нет ни Бога, ни дьявола… никого нету! А есть вот эта жизнь, которая всё едино кончится, и вместе с ней кончится всё. А что будет далее, если оно, это что-то, будет, то и хрен бы с ним: как будет, так и будет. А Ваське надо отомстить. Это он, он виноват во всех бедах: и в смерти отца, и в постоянных распрях, и в гибели Зорьки. Месть, только месть!» И Василий Юрьевич представлял, как он поймает этого «гадёныша» и повесит на первой попавшейся осине.

6 января на Крещение войска великого князя вышли к речке Которосль у Великого села. Погода стояла морозная, встало солнышко, и первозданная снежная целина заиграла, заискрилась под его лучами. Воеводы великого князя, выбрав выгодную позицию на небольшой возвышенности, расположили на ней войско и стояли в ожидании противника. Конному мещерскому отряду под командованием Андрея велено было схорониться в лощинке и находиться в засаде. Со стороны села Великого слышен был перезвон колоколов, возвещавших о празднике. Василий Васильевич, в нетерпеливом волнении ездил  перед своими полками и ободрял воинов:

– Нынче Крещение Господне, други! Но галицкие нехристи не блюдут святых праздников. Побьём супостатов! Господь с нами!

Полки нестройно отвечали ему:

– Побьём, княже! Непременно побьём!

– Ты князь, мёду готовь! –  добавил кто-то.

Некоторые воины засмеялись, но смех был скупой, с натугой.  Все ждали, надеясь и сомневаясь в непредсказуемом исходе для каждого из них предстоящей битвы. Как-то Господь распорядится?

Вскоре вдали на широком заснеженном пространстве поймы  Которосли, на горизонте, появились какие-то тёмные мушки, которые двигались, приближаясь, и их становилось всё больше и больше, и постепенно, по мере приближения, они из мушек преобразовывались в конных и пеших людей, валом идущих на дожидающихся их московских воинов.

– Готовьсь! – прозвучала воеводская команда, и эхом пошло далее: – Товьсь! Товьсь!..

– А их тоже знатно, – сказал Матвей Андрею Константиновичу, приподнимаясь на стременах.

– Да уж… – согласился Андрей.

Он волновался, и конь, чувствуя это волнение, ходил под ним.

– Ты, Андрей Костатинович, наперёд всех-то скакать бы поостерёгся, – сказал ему Матвей.

– Это ты к чему? – нахмурился Андрей.

– Да ведь командир командовать должон.

– Ладно, – зыркнул на него Андрей своими тёмными раскосыми глазами. – Молчи теперь.

Галицкие полки подошли и остановились. И оба войска стояли несколько минут друг перед другом в нерешительности, как бы размышляя – начинать или не начинать. И надо ли начинать? А далёкий колокол в храме села Великого всё звонил и звонил, возвещая  всем православным о празднике Христовом. Но прозвучала команда:

– Вперёд!

Галицкие войска двинулись. С московской стороны выступили лучники, сыпанули стрелами, копейщики пошли навстречу галицким, с лязгом сшиблись, и пошла гулять  круговерть по чистому снежку спящей Которосли, окрашивая белое в красное, ногами пешцев и копытами коней перемешивая всё это в одно непотребное для человека кровавое месиво. Стоны, хрипы, крики, проклятья, лязг клинков,  треск ударов по кольчугам и шлемам; всё слилось, заглушив звук колоколов на колокольне храма, и со стороны незнающему человеку невозможно было  понять, кто с кем дерётся, а главное – за что дерётся?

Московские войска начали теснить галичан. И тут в ложбинку, где стояли мещеряки, прискакал воевода Фёдор Михайлович Челядня.

– Какого хрена ты стоишь? – закричал он на Андрея. – Вперёд! Давай, мещера! Давай, родимые!

С татарским кличем «Урра-гша!» мещерская конница вымахнула на бугор и лавиной покатилась на фланг галицкого войска. Услышав татарский клич, галичане побежали.

 Андрей не последовал совету Матвея, одним из первых врезался в ряды убегающего противника и, догоняя,  рубил направо и налево отчаянно пытавшихся защититься людей.  Воины вокруг с каким-то остервенением, зверея от вида брызжущей во все стороны крови, били изо всех сил, порой почти  от плеча и до пояса разрубая  галицких бескольчужных пешцев.  Многие  бросали оружие и стояли с поднятыми руками. Андрей догнал очередного беглеца, в руках которого был бердыш и замахнулся уже ударить и… замер – на него глянули удивительно знакомые  васильковые глаза.  «Она!..» – ёкнуло в нём, и Андрей не ударил.

– Брось! – приказал он.

Пешец, совсем молодой парень,  ошалев от всего происходящего, непонимающе глядел на него своими яркими глазами, но при этом  зачем-то поднимал бердыш.

– Брось, тебе говорю! – рыкнул Андрей и, видя, что парень готов ударить, упреждая это, сам ударил его по руке, державшей оружие. Пешец, выронив бердыш, схватился за эту руку. И с ужасом глядел на Андрея.

– Я – ничего… я... помилуй… – видно, опомнившись, залепетал он, пытаясь унять кровь.

– Дурак! – бросил ему Андрей.

 Передал парня подъехавшим воинам, которые уже начали собирать полон, и поскакал за своими мещеряками, бросившимися в погоню за убегающим противником.

– Ваську, Ваську догони! – кричал вслед ему Челядня.

Но конные воины, мещерские  и московские, доскакали лишь до неприятельских обозов и тут остановились, занявшись дележом добычи, торопясь схватить что-нибудь получше и подороже. А Василий Юрьевич с остатками своих людей ушёл.

Сразу после битвы великий князь отстоял  в храме села Великого литургию, поблагодарил Господа за победу и на следующий день с утра отъехал из войска в Москву, приказав своим воеводам догнать Василия Юрьевича и или полонить, или… «как Господь решит».

 Два дня полки стояли у места боя. Собирали оружие, хоронили убитых, своих и чужих. В мещерском отряде  погибло всего двое, а раненых было человек десять. И среди этих раненых оказался  сотник. Подумав, Андрей назначил вместо раненого сотником Матвея. Последнее время он ещё больше сблизился с этим простолюдином, и между ними установились весьма близкие к приятельским, отношения. Прилюдно оба это не выказывали, Матвей вёл себя, как и подобает вести с князем, но наедине они разговаривали друг с другом уже запросто.

Несмотря на утверждения отца Павла, что Матвей стригольник и еретик, ничего еретического Андрей в нём не замечал. Когда на следующий день после битвы все пошли в церковь, то и Матвей ходил вместе со всеми. Внутрь небольшого храма смогли попасть только знатные люди, бояре да воеводы, а простой люд толпился на паперти и перед церковью. Местный батюшка  после службы вышел на улицу и ходил среди воинов с крестом в руке, давая каждому поцеловать его и приговаривая:

– Помилуй Господь тя…

Андрей видел, что и Матвей поцеловал крест, а потом и сам перекрестился. Какой же он еретик?

– А ты нынче крестился, – желая поговорить об этом, вечером напомнил ему Андрей.

Они вместе со вторым сотником, татарином Айдаром, остановились на постой в селе Великом. И теперь, отужинав, лежали на лавках в дымной, жарко натопленной избе. В расщепе бревна догорала смоляная лучина, а на печи ворочались хозяева с детьми.

– Да ведь я, князь, завсегда себя крестом осеняю, – ответил Матвей.

– Выходит, наш поп на тебя напраслину навёл? – не отставал Андрей.

– Да ведь люди, не знаючи, много чего бают. Пустит кто-нибудь слух о человеке, что, мол, такой-сякой, и хоть  знаешь, не таков он, ан поневоле сумлеваться зачнёшь – а вдруг взаправду?

– Значит, ты как все веруешь?

– А как все веруют?

– Ну как… – замялся Андрей. – Как обычно… как батюшка велит.

– А батюшка разве Господь? – по голосу чувствовалось, улыбаясь, спросил Матвей.

От дальнейших разговоров на эту тему он, как обычно, уклонился.

 

Часть  московского войска после битвы ушла в Москву вместе с великим князем, а остальные, в том числе и мещеряки, пошли в погоню за Василием Юрьевичем. Неизвестно было, куда он поедет, и потому на предполагаемых направлениях ставили заставы. Но особенно поимкой галицкого князя никто не озабочивался. Воеводы остановились на одной из застав у Вологды, разослали во все стороны разведку, сами же гуляли и бражничали. А мещерский отряд во главе с Андреем был отправлен Челядней на ростовскую дорогу, как  наиболее вероятное место продвижения галицкого князя.

Но Василий Юрьевич окольным путём обошёл Ростов  и остановился в Кашине, отправив в Тверь к князю Борису Александровичу людей с просьбой о помощи.  Хитрый и умный Борис Александрович, никоим образом не желавший усиления Москвы, послал в Кашин триста воинов из своей дружины, оружие, одежду и провиант.  Люди в полку Василия Юрьевича, начавшие уже разбегаться кто куда, от этой помощи воспрянули, и князь из Кашина пошёл в сторону Вологды.

  Тут как раз случилось, что  поймали человека, который убежал из войска московитов. Будучи допрошен, он рассказал, где стоят воеводы и сколько у них воинов.

– Говоришь, воев у них не шибко? – спросил Василий у человека.

– Сотни две будет, мабуть, – ответил тот, – а  остальные в розыск ушли, тебя, князь, ищут.

– Ищут, говоришь? – зло усмехнулся Василий. – Что ж, коли ищут, то найдут. Слыхал? – повернулся к Фёдору Шлепогубу.

– Слыхал, – понял тот.

– Тогда чего стоишь? Ступай, людей подымай.

Через два дня скрытного похода уже по-тёмному  подошли к селу, в котором расположились московиты. Бесшумно вырезали охрану и окружили дом с пирующими в нём воеводами.  Оконце в избе светилось, и были слышны голоса.

– Веселятся, – сказал Шлепогуб.

И в ожидании приказа глянул на князя.

– Сейчас и мы повеселимся, – усмехнулся Василий.

Спешился и,  брезгливо обойдя убитого охранника, в луже крови лежавшего у ступенек, взошёл на крыльцо, на котором уже стояли его воины. Один из них отворил перед ним тяжёлую дверь, и Василий вместе с клубами морозного воздуха вошёл в избу.

За столом, уставленным блюдами с закусками и кувшинами с вином и медовухой, сидело несколько человек.

– Вечер добрый, – с ласковой вкрадчивостью поздоровался  Василий Юрьевич.

 Андрей Фёдорович Голтяев, дядя великой княгини,  выпучил на него  и без того крупные, навыкате глаза, узнал и стал медленно подниматься. Но тяжёлая рука воина, уже вставшего сзади, осадила его. Все остальные, сидевшие за столом, застыли в полупьяном отупении, не совсем ещё понимая происходящее.

– Вы, кажись, меня искали? – усмехаясь, спросил Василий. – Так вот он я!

В избе установилась зловещая тишина, и в этой тишине кто-то из бояр икнул. Этот «ик» взбесил Василия.

– А ну встать! – рявкнул он. – Мразь московская!

Воеводы, понукаемые воинами, встали. Василий взял кувшин с вином, понюхал, усмехнулся:

– Что же Васька вас такой дрянью поит?  Связать, – приказал Шлепогубу.

А когда пленных увели, сел за стол, ополоснул вином кубок,  налил медовухи и выпил.

 Всё получилось, как он и задумал, но удовлетворения от пленения великокняжеских воевод Василий Юрьевич  не испытывал. «Мелюзга рыбья, – думал он о полонённых, – Ваську, Ваську надобно изловить…»

А перед мысленным взором вновь встала она в своём любимом красном платье, она, его неповторимая светлая любовь, которая даже и после смерти своей осталась для него единственной отдушиной в этой скотской жизни.

 

                                              ГЛАВА 28

 

В мещерском отряде вскоре узнали о случившемся. Постояли ещё два дня на своей заставе,  посовещались, и  Андрей решил: коль начальства более нет, то и стоять тут нечего.

В феврале мещеряки по муромскому тракту возвращались в свой Городок.  В полдень подошли к старому городку, и тут на высоком окском берегу остановились. На ровном месте перед обрывистой кручей стояло несколько  изб, судя по белым брёвнам выстроенных недавно, а неподалёку вновь стучали топоры. Местные мужики во главе с попом  Фёдором ставили  церковь. Увидев княжича, поснимали шапки, согнулись в поклоне.

– Ладно ли, Андрей Константинович, съездилось? – подошёл к Андрею Фёдор.

Совсем молоденький, небольшого роста, с куцеватой русой бородёнкой, поп был в простецкой одежде, на лбу капельки пота: видно, работал вместе со всеми.

– Решил всё же? – не ответив, кивнул Андрей на поднявшийся дубовый сруб.

– Да ведь как же… – развёл руками Фёдор. – Приход без храма аки сирота без матушки.

– А величать как надумал? – поинтересовался Андрей.

– Илии Пророка храм будет, – Андрей Константинович.

 Здесь  прежде располагался  древний городок  Мещерьское, предтеча Городка, по преданию поставленный ещё князем  Юрием Долгоруким с сыном Андреем. Незадолго до Куликовской битвы татары сожгли городок, и его построили  на новом месте, выше по течению Оки на шестьсот сажен. На пожарище некоторое время была пустошь, но постепенно  это красивое и удобное для обороны место вновь начало застраиваться.

Андрей подъехал к самому обрыву. Яркий февральский свет играл на чешуйчатом от солнышка насте, слепил глаза. С высокого, крутого берега видно было далеко. Белое заснеженное пространство Оки и заливных лугов простиралось до темнеющего вдали леса, а через обширный овраг, вырытый речкой Бабенкой,   на таком же высоком берегу, над серой лентой деревянной стены со сторожевыми башенками виднелся купол  храма, избы вокруг, большой княжеский дворец, а за ним  – дом Скини.

 «Родила уж небось…» – подумал Андрей. Представил, как встретятся, как увидит Скинино дитё, рождённое ею, и так муторно сделалось, что впору назад вернуться. «Дмитрий Красный к себе звал…» – вспомнилось ему. Но тут же и зло взяло: «Ну чего я в эту бабу, как свинья в пустое корыто,  упёрся? Нету ведь там ничего. Нету! Али девок вокруг мало? И батюшка собирался оженить… Ну теперича пущай и женит».

Но всё же, проезжая мимо её дома, поглядел: а не видать ли? И вроде бы кто-то смотрел в оконце из светёлки, но кто – не разобрать было. А тут навстречу брат Семён выехал с Борисом. Русая, с рыженцой, погустевшая борода у Семёна стала ещё длиннее.

– Состриг бы маленько, – улыбнулся Андрей, обнимая брата.

– Господь дал, – ответил Семён,  оглаживая бороду, – значит, так и надобно.

– А он хотит,  чтобы, как у девок волосья, до пят достали, – вмешался Борис.

– Но-но! – цыкнул на него Семён. – Мал ещё старшим перечить.

– А чё, Бориска, давай его побреем, – засмеялся Андрей, обняв и младшего брата, – как литвина сделаем.

– И ты туда же… – обиделся Семён.

– Да будя тебе, – похлопал его по плечу Андрей. – Как батюшка с матушкой, здоровы ли?

– Слава Богу, токо ты, верно, более не про них любопытствуешь, – подковырнул его Семён.

Андрей промолчал. Так доехали до ворот.

– Девку она родила, – наконец не выдержал Семён.

– Девку? – переспросил Андрей. – Что ж, надо же было кого-нибудь родить.

Сказал как можно равнодушнее. А самому  как-то даже легче стало, что она девочку родила: парня – было бы хуже. Хотя почему хуже, и какое ему дело до чужих детей? Родила – ну и родила, небось каждый день бабы рожают.

Так он думал, стараясь убедить себя в совершенном своём безразличии к происходящему: и к самой Анастасии, и к её ребенку и к Скине, и ко всему, что так или иначе было связано с этим. Весь день по приезду, ещё не видя её, Андрей с усердием возводил стену отчуждения между собой и ею, и, как показалось ему, вроде бы преуспел в этом.

Однако на следующий день, выйдя на крыльцо и  сладко потянувшись,  сразу же поглядел на соседний двор: не вышла ли? На вчерашнем застолье в честь его возвращения он узнал, что Скиня в отъезде, и это обстоятельство показалось ему весьма интересным. Хотя он и не знал, как этим можно будет воспользоваться, да и надобно ли, но а вдруг что-нибудь да образуется.

Было  ближе к полудню. Подобревшее после зимней стужи солнышко ласково поглаживало по лицу, и даже сквозь одежду уже ощутимо согревало подставленную спину. С утра, правда, случился лёгкий морозец, но было удивительно тихо,  заиндевевшие ветки берёзок, словно сказочные девичьи подвески,  безмолвно свисали вниз, и, казалось, тронь их, зазвенят они хрустальными бубенчиками.

Анастасия ещё вечером узнала о возвращении княжича. И с утра ходила по дому, мельтешилась, вся в каком-то нездоровом возбуждении. То сходит к дочери узнать, как она там в светлице с нянькой, то во двор выйдет и из-за угла дома украдкой выглянет: не вышел ли? « Уймись,  уймись, – останавливала она себя, – грех великий… Терпи. Как батюшка говорит – Господь терпел, и нам велел».

И она терпела почти до полудня, но, увидев в оконце, как он появился на крыльце, не выдержала, сама, без прислуги, быстро оделась, спустилась во двор  как бы по делам, указывая слугам, куда надобно переставить телегу, вышла на середину, показываясь ему.

– Анастасия Ивановна! –  окликнул он, тотчас подходя к забору. – День добрый!

 «Даже не растолстела после родов, – подумал, – в этой тонкой, из хухоли, шубке такая… такая…  смял бы, задушил в объятиях…» И сладко сделалось внутри от желания того несбыточного, что постоянно грезилось по ночам.

– Добрый день, Андрей Константинович, – ответила Анастасия, щурясь от яркого солнышка.

И, помедлив, сомневаясь и оглядываясь, всё-таки подошла поближе, насколько позволяла очищенная от снега площадка.  Оба стояли, избегая встретиться взглядами, однако исподтишка изучая друг друга. «Какой большой стал, – думала Анастасия, – широкоплечий, сильный.  Бородка вон выросла… Мягкая, верно, щекотная…» И почувствовала, как от этой мысли   томительно сжалось в груди. «Уходи,  уходи… – шепнул ей внутренний голос. – Не заводи всё сызнова, пропадёшь. Дитё у тебя теперь…» Но ослабевшие вдруг ноги не слушались.

– Говорят, дочка у тебя, – сказал он.

– Да… – коротко ответила она и тут же перевела разговор на другое: – Верно, шибко ратились? Не ранетый ли, Андрей Константинович?

– Бог миловал.

Он глянул на неё, она – на него, взгляды их встретились, и всё прежнее вдруг разом выплеснулось и захлестнуло обоих.

– Мне пора, – сказала она, испуганно отступая от него, глядя,  как до белизны на пальцах сжались его руки, обхватившие колья изгороди.

 «Уйдёт ведь сейчас…» – подумал Андрей.

– Настя, – едва слышно позвал он.

Анастасия остановилась.

– Вон оно ведь как… – сказал он будто жалуясь. – Как же теперича, а?

– Ты это, Андрей Константинович, об чём? – притворяясь непонимающей, спросила Анастасия.

– Настенька, – с отчаянием прошептал он, – люба ты мне. Не могу я без тебя.

Анастасия застыла, затаив дыхание, сердце её сжалось:  так хотелось пожалеть его. Но она вспомнила о дочери и тотчас погасила этот порыв в себе, сказала нарочито холодно:

– Не гоже, князь, так… грех это.

– Да какой же в том грех? – попытался возразить он.

Но она уже, торопясь, шла прочь от него. Андрей, проводив её взглядом, вконец расстроенный пошёл домой.

После обеда он узнал, что у Матвея заболел сын Данька. Андрей взял у стряпух медовых ржаных пряников и поехал навестить больного.

Данька лежал на родительской ложнице, по случаю болезни предоставленной ему, потому как, мечась в жару, он уже несколько раз  скатывался с лавки и мог упасть и с печки.

– Чего с ним? – спросил Андрей у Матвея.

– В майну* провалился. Снежком присыпало вот и… Говорил ему, не ходи на реку, рыбари весь лёд всковыряли.

– Ну пошто же ты так? – спросил Андрей, склоняясь над мальчиком.

– Андрей Константиныч… – глянул на него болезненно блестящими  глазами Данька.

– Пряник хочешь? – предложил Андрей. – На меду. Сладкий, ужасть какой!

– Не, – едва слышно ответил Данька, – ничего не хотца.

И закрыл глаза, видно, утомился от разговора. Лицо красное, и на расстоянии даже ощущается тепло от него. Жалко было парнишку.

–Лекарь-то был? – спросил Андрей.

– А чё лекарь, – пожал плечами Матвей, – известно дело,  захолонул. Травами поим, мабуть, оклемается.

– Нет, – сказал Андрей, – лекаря я тебе всё же пришлю.

На обратном пути, у дома Скини, Андрей увидел какой-то народ и движение. Оказалось, что из Москвы вернулся сам боярин. Его кибитка на санных полозьях только что подъехала к воротам, и Скиня высунулся из неё.  Андрей, поздоровавшись, приостановился, одновременно оглянувшись, – не вышла ли и она? Но Анастасии не было.

– Ладно ли доехали, Артём Васильевич? – обычным образом осведомился Андрей.

– Всё добро, княжич, – ответил Скиня. – Благодарствую.

Но лицо его было хмуро. И лишь вечером эта хмурость объяснилась. Оказалось, что Скине велено было возвращаться в Москву. А уезжать с кормных мещерских мест ох как не хотелось. В Мещёре наместник был величиной, главным лицом, и имел корысть от многих доходов края, а в Москве он превращался в обыкновенного захудалого боярина с небольшой усадьбой недалеко от Коломны.

Весть о скором отъезде Скининого семейства расстроила Андрея. «Теперь всё, – обречённо думал он, – теперь уедет… И ведь не переменишь ничего, уедет и всё…Уедет и всё, уедет и всё …» – подобно монотонному крику перепела постоянно звучало в его голове, и Андрей никак не мог избавиться от этого.

Утром следующего дня он встретил лекаря Федула.

– Ну ты глядел его? – спросил, вспомнив о Даньке.

– Гляди-не гляди, князь, теперь уж как Бог даст, – развёл руками лекарь.

А Матвей не спал всю ночь, сидел на лавке возле сына. Данька был в беспамятстве, дыхание хриплое, неровное, и Матвей по опыту знал, что это – всё, конец.  Так уже было однажды, когда его первенец зачем-то зимней ночью вышел из избы, сумел отворить и захлопнуть за собой тяжеленную дверь, а потом не дотянулся до дверной ручки. И Бог знает, сколько времени стоял на морозе  и плакал, пока его не услыхали. Звали его Симка. Авдотья потом долго винила Матвея за то, что тот не надставил порожек перед входом, а она ведь просила. Через год была ещё девочка, маленькая совсем, грудничок. Та померла от брюшной болезни. Жалко было обоих. Каждого в своё время помянули, сказали, как водится, для собственного успокоения: «Бог дал – Бог взял», и постепенно забылись оба, и сделались, как облачка в небе – вроде были, а вроде и не было их. Но к тем двоим ещё не успела прикипеть душа так, как она прикипела к Даньке.

Перед рассветом Матвей всё-таки вздремнул немного. Очнулся – темно ещё, послушал – тихо. Сразу  мысль – помер! Он сунул дрожащую руку в ложницу, пощупал – слава Богу! горячий, дышит.

– Ты бы, отец, в церковь сходил, помолился, – неожиданно услышал Матвей голос Авдотьи, которая, оказывается, сидела рядом.

А он её и не почуял.

– Поп-то в отъезде, – ответил он.

Почему-то ему не хотелось идти в церковь. «Что толку? – спрашивал он себя. – Молись-не молись…» Какое-то странное упрямое отупение вдруг овладело им.

– А ты без попа, – настаивала Авдотья.

– Ну вот  рассветёт… – нехотя согласился он.

К полудню сделалось совершенно ясно, что Данька не выживет. Он лежал в ложнице, безвольно раскинувшись,  и даже не пытался уже скинуть с себя лёгкое одеяльце, которым его прикрыла Авдотья. Она сама сидела возле, опустив натруженные руки промеж колен, и время от времени делала движение губами, будто жевала что-то.

– Надо бы  в старый городок за попом послать, – сказал Матвей.

  Сам сходи в церковь. Сходи помолись, Матвей, Христом Богом тебя прошу, переломи свою гордыню, – посмотрела на него Авдотья.

Нехорошо посмотрела, обвиняюще, будто это он был виноват в случившемся.

– Да ведь церковь небось затворена.

– У попадьи ключ. О Господи...

Матвей ещё раз глянул на сына и покорно пошёл в церковь. К его удивлению, она оказалась открытой. Кругом полумрак, лишь одинокий огонёк лампадки живым светлячком теплится под образами. Матвей подошёл к лику Богородицы.

– Помоги, Пресвятая Матерь, смилуйся, – троекратно перекрестился он, подумал, как лучше сказать, и добавил: – Зарок тебе даю, ежели вспоможешь, спасёшь Даньку, то никаких сумлений в вере во мне более не будет.

«Будто скорьё на соль меняю… – подумал с раздражением на самого себя. – Не так надо бы. Но как? Какими словами? Да и что может эта доска? Не Господь ведь… Не смей! Не смей! – со страхом остановил он себя. – А вдруг взаправду, как поп говорит…» Но чувствовал Матвей, что сомнений в нём больше, чем веры, и это было нехорошо, очень нехорошо, потому как теперь надеяться больше было не на кого.

– Господи! – в отчаянии вырвалось из груди Матвея. – Да за что его-то? Мальца невинного!..

С ощущением обречённости он повернулся и пошёл уже из храма, как вдруг кто-то внутри него сказал будто: «Погоди, Матвеюшка…» Ласково так, словно женщина говорила. «Я это сам сказал али сблазнилось?» – с недоумением спросил самого себя Матвей. Однако остановился и осторожно, боясь увидеть что-нибудь непонятное, посмотрел на лик Богородицы. Но ничего особенного в нём не было: икона как икона. «От бессилия всякую небыль  придумываю», – решил Матвей и опять пошёл к выходу. «Да нет, Матвеюшка, не придумка то», – как бы опять услышал он. И, дрогнув, остановился. Стоял, боясь обернуться. Но посмотрел всё же. Темноватый до того лик на иконе посветлел вдруг. Матвей почувствовал, как мурашки поползли по его спине. Но такому явлению тут же нашлось и простое объяснение: солнышко, переместившись по небу, как раз именно в этот момент проникло в церковное оконце и осветило икону. «Так-то оно так, – с сомнением подумал Матвей, – всё объяснимо вроде, но больно уж ко времени, нарочно будто…»

– Матушка, – прошептал он, подходя к иконе, – ежели ты тут, помоги. Спаси его.

И вроде бы уже явственно сам себе внутри ответил: «Ступай, выздоровеет он…» А выходя из церкви, горько усмехнулся, убедившись теперь, что это, наверно, всё-таки его желание говорит в нём и что не при чём тут Богородица. Ну а вдруг? Так хотелось верить в это «вдруг».

Вскоре пришёл поп Фёдор со старого городка. Перекрестил всех, помолился и сел возле ложницы с Данькой. Тот по-прежнему был в беспамятстве.

– Причастить бы его, батюшка, – сказала Авдотья, собирая на стол угощение.

Фёдор снизу вверх глянул на неё светлыми добрыми глазами и как бы даже улыбнулся чуть-чуть, или это почудилось, потому как лицо у него всегда было улыбчивое.

– Да погоди, матушка, – ответил он, – мабуть, не помрёт он.

Матвей с удивлением и появившейся вдруг надеждой посмотрел на попа.

– А ты откель ведаешь?

– Да ничего я не ведаю, – ответил Фёдор. – Верить надобно.

Помолчал и добавил:

– Чудится так. Вишь, у него испарина на челе.

– Дай-то Бог.

Тут Авдотья позвала их к столу. Шёл Великий пост, но немного выпить не возбранялось, и Матвей с батюшкой выпили браги и похлебали мурцовки с чесноком и луком.

– Может, постным маслицем полить? – предложила Авдотья, ставя на стол пшённую кашу, сваренную на воде.

– Полей маленько, – согласился Фёдор, – Господь простит.

 Перед кашей Матвей ещё выпил, а батюшка отказался. Отец Фёдор в противоположность отцу Павлу, который держался несколько в отдалении от простолюдинов, предпочитая  знатное общество, был прост и доступен, и народ любил его. Фёдор не чурался ходить по избам: посидит, поговорит со своими прихожанами о разных житейских делах, кому-то по возможности поможет  или просто помолится вместе с сомневающимися, потому как много ещё было людей, которые хранили старых идолов и, чего греха таить, иногда и поклонялись им. Фёдор пил хмельное редко, преимущественно по праздникам, когда невозможно было отказаться от угощений, и тогда случалось, что его вели домой к молодой попадье  под руки, ибо был он телом не обширен и хмелел скоро. Но и это обстоятельство нисколько не умаляло его значимости, над ним даже не шутили, а наоборот, говорили с заботливой любовью и  участием: « Батюшка-то наш захмелел мал-мала…»

Матвей с Фёдором закончили трапезу, помолились и вдруг услышали:

– Пить…

Авдотья у печи сразу насторожилась, а потом,  опрокидывая какие-то горшки, бросилась к ложнице и застыла возле выдохнув:

– Господи…

Но тут же засуетилась, забегала:

– Сейчас, мой родненький, сейчас.

Матвей с Фёдором подошли – Данька лежал с открытыми глазами. Авдотья стала поить его квасом, беззвучные слёзы текли по её щекам, но это уже были слёзы радости.

– Тёплый… – тихо пожаловался Данька.

– Пей, родненький, пей, нельзя тебе студёного.

– Вот и сподобил Господь, – перекрестил  Фёдор Даньку и сам перекрестился.

 

А в это время из Скинина двора выезжала кибитка с Анастасией,  нянькой с девочкой и служанкой в сопровождении  двух саней со скарбом и несколькими конными охраны. Андрей, никак не ожидавший такого скорого отъезда Анастасии,  был у себя в комнате.

– А боярыня-то уезжает, – заглянул к нему младший брат.

– Как уезжает?! Скиня токо что у нас был.

– А он опосля поедет.

Андрей схватил шапку, выскочил во двор, но конь был в стойле, а подойти пешим было  неловко. И он стоял на крыльце, глядя сквозь изгородь, как отъезжает её кибитка. Ворота за уехавшими затворились, ещё некоторое время видны были последние сани, а потом и они скрылись за деревьями.

– Всё, – вслух сказал Андрей и усмехнулся.

И подумал, что, может быть, это и к лучшему, потому как неизвестно, что было бы далее, останься она. Хотя утешение это более походило на  вкус редьки, помазанной мёдом.

Он постоял, подождал, сам не зная чего, а потом велел привести коня и поехал к Матвею. Но вдруг неожиданно для самого себя проехал мимо нужной избы  не станавливаясь,  выехал за ворота и тут, решившись, пустил коня галопом. Он не знал, что скажет, какую причину придумает, но невозможно было, чтобы она вот так уехала, а он не увидел её. Совершенно невозможно…

Андрей догнал обоз как раз на той самой речке, где впервые встретился с ней. И приостановился в сомнении – что сказать? Но так и не придумал.

– Артём Васильевич велел передать, чтобы вы сторожились, – сказал он  высунувшейся из приоткрывшейся дверцы кибитки Анастасии первое, что пришло в голову.

И добавил неуверенно:

 – Говорят, тати объявились…

Она глянула на него, поняла и кивнула. И незаметно, не поднимая руки, сделала лёгкое движение ладошкой, явно прощаясь.

– Матушка боярыня, дитё застудится, – просяще напомнила нянька.

И дверца затворилась.

– Ежели чего – оборонимся,  – заверил Андрея начальник стражи.

И обоз последовал дальше. Андрей постоял, проводил его взглядом  и, когда он скрылся за деревьями, поехал назад, с грустью глядя на следы полозьев её кибитки.

 

– Молодцом! – похвалил Андрей, увидев живого Даньку. – А я тебе халвы привёз. Хочешь? Татары из Ширэн  прислали.

Вспомнил её в выхухолевой шубке, как видел только что, поглядел на Даньку, мордочка у которого начинала уже постепенно наполняться живым светом, и с горечью, но всё же улыбнулся этому свету. 

Вернувшись домой, сразу пошёл к клеткам, где содержались охотничьи собаки и вместе с ними, но в отдельной  просторной клетке, и его любимец Рыжий, тот самый щенок, которого ему подарила Анастасия.

 Теперь это был огромный злобный пёс, который признавал только Андрея и псаря Клима, кормившего его.

– Выпусти, – велел Андрей псарю.

– Андрей Костантиныч, измажет... – предупредил Клим. – Лапы грязные, гулял токо.

– Ничего.

Рыжий, почуяв Андрея, уже скулил жалобно и тоненько, совсем несоответствующе для такого огромного пса, и, казалось, что эти звуки исходят не из его клыкастой пасти, а от какой-то другой, невидимой маленькой собачонки. Клим открыл клетку, Рыжий бросился на Андрея, своей тяжестью  повалил на снег и стал лизать  в лицо, в губы.

– Дурачок ты дурачок, – ласково приговаривая, гладил и трепал  его густую с рыженцой шерсть Андрей.

 Рыжий успокоился, взял руку Андрея в свою пасть, слегка, но на грани боли, сжал её зубами и держал так. Это было высшее проявление  ласки.

– Вот оно как, – приговаривая, гладил его Андрей, – как же мы теперь без неё будем?

 

 Матвей, несмотря на данную им  во время болезни сына клятву, так и не утвердился в вере. Правда, теперь он исправно ходил в церковь, молился, но  особого усердия в молении у него всё-таки не образовалось, и к попу, подмечая некоторые его человеческие слабости, по-прежнему относился с недоверием.

– Да будя тебе, – увещевала его супруга, – батюшка тоже человек.

– В пост мясо жрал? – возражая, спрашивал Матвей, и тут же сам отвечал: –Жрал. Какой же он поп? Он поставлен закон блюсти, а сам в беззаконии.

Однако в Господа Матвей всё-таки верил и в особенности полюбил Богородицу.                              

– Сам Господь поручил ей родить Спасителя, – говорил он супруге, не высказывая, но внутренне ставя Богородицу вровень с Христом.

А однажды увидел, как совсем оправившийся от  болезни Данька прячет что-то под стреху. Суёт, а захоронка не лезет.

– Это чегой-то у тебя? – подошёл к нему.

– Так... – ответил Данька.

А в руке доска.

– Сызнова малевал чего-нибудь? – спросил Матвей. – А ну покажь.

Взял у сына доску, глянул и обомлел: на доске углем Богородица изображена. Точь в точь, как в церкви, только без оклада.

– Это откель у тебя? – не поверил Матвей, что  сын нарисовал.

– Так...  – пожал плечами Данька. – Я сам...

– Это ты в храме видал? – не отставал Матвей.

– Не, это, когда я недужил, приблазнилось.

 – И чего же тебе приблазнилось? – с трепетом в душе спросил Матвей, чувствуя, что мурашки страха, как тогда в церкви, опять поползли по его спине.

– Дева эта... – замявшись, ответил Данька.

– Ну, а далее, далее, – заторопил его Матвей.

– Подошла, в белом вся, и мне молвила что-то, ласково так...

– А что, что молвила?

– Да не помню я, – пожал плечами Данька. – Сразу – помнил, а теперича запамятовал.

 

 Через несколько дней  Константин Александрович позвал Андрея и объявил:

– Я тебе невесту присмотрел.

– Кто такая? – насторожился Андрей.

– А ты её не ведаешь, из муромских, боярина Савватия дочка.

– Да помилуй, батюшка, – взмолился Андрей, –  дай  хотя бы поглядеть на неё. И не гож я ещё, – попытался он превратить разговор в шутку.

– Молчать! – рявкнул на сына Константин Александрович. – К сенным девкам сигать гож? Я покажу тебе – не гож!

– Батюшка...

– Молчать, я сказал! Ты у меня погутаришь. Ишь, повадился.

– Да дай хотя бы поглядеть на неё.

– Я уже глядел, – отрезал Константин Александрович, – девка красная, в теле. Какого рожна тебе ещё надобно?

И ушёл, оставив Андрея в совершенном расстройстве, потому как женитьба сейчас в его планы никак не входила. Он даже подумывал, как бы перебраться в Москву, к ней поближе. Не выходила Анастасия из головы, никак не выходила.

Однако пришлось жениться. Осенью отпраздновали свадьбу, и только после венчания Андрей хорошенько разглядел свою суженую. Звали её Христей. Была Христя темноглазой девицей,  волосы тоже тёмные, в красноту отдают, личико миленькое, и телом  весьма неплоха – стройная, а ножки махонькие, на ладошке уместятся.  Христя Андрею приглянулась, только вот уж шибко богобоязненная и смирная: на ложницу по первому разу легли, он её обнимать, а она  спрашивает:

– А не грех ли нынче?

– Да ты ж теперича жена моя! – удивился Андрей. – И не пост ведь...

 А она жалостливо так  ему:

– Всё равно – грех.

Андрей не выдержал, расхохотался. Ну а потом всё на лад пошло.

И вроде бы спервоначалу хорошо жить стали, а вот Анастасия всё-таки не забывалась. Всё сидела где-то в душе: то смирно, и вроде бы не видать её, а то вдруг затрепещет, будто птица в клетке о прутья  забьётся, и так муторно делается, что хоть волком вой. Христя к нему с лаской, а он морду воротит, мол, притомился.  Да тут ещё и незадача приключилась: несколько месяцев прожили, а она всё пустая. Отец и то спрашивать начал: «Пошто, – говорит, – внука мне не родишь?» А откель его взять, ежели не получается? Вот года с два тому назад с  сенной девкой  Параськой сразу получилось, и пришлось даже грешить, снадобье у знахаря доставать. И это обстоятельство также добавляло в душу Андрея толику неприязни к нелюбимой супруге, делая его в общении с ней раздражительным и грубым, хотя он и жалел её. Жалел за какую-то запредельную богобоязненность, за  рабскую смиренность, за жёсткое следование всем церковным правилам, когда по средам или пятницам Христя обязательно спросит у стряпухи о лакомстве: «А не на молоке ли?» И ежели на молоке, то ни за что есть не станет, хотя до сладкого шибко охоча. 

 

                                              ГЛАВА 29

 

После пленения великокняжеских воевод Василий Юрьевич, предвидя неминуемое преследование со стороны Василия Васильевича,  направился подальше от Москвы – в Заволочье. По пути его войско зашло в Вологду, пограбило город, но далее, у Кубенского озера, дорогу Василию Юрьевичу преградил сын заозёрского князя Дмитрия Васильевича Фёдор с дружиной, не пожелавший пропустить его через свои земли. Василий Юрьевич разбил дружину князя Фёдора, пленил его мать и сестру Софью, и из их вотчинного города  Устье через Заволочье пошёл на Устюг.

Был Великий пост, шла весна, день стал уже долгим, приближалась Пасха. В Устюге великокняжескому воеводе Глебу Ивановичу Оболенскому доложили  о подходе галицкого войска и о его численности.

– Не выдюжим, – заключил Глеб Иванович на совете, собранном по этому поводу.

 Устюжские бояре сидели на лавках в унынии.

– Порушит всё и добро отымет, – сказал один из них.

– А ежели затвориться? – предложил другой.

– Весна, хлеба мало, – возразил Глеб Иванович, –  не высидим.

Он хотел добавить «до подхода войск из Москвы», но воздержался – не был уверен, что великий князь пошлёт войско  для  вызволения их из осады.

– Надобно его  в город по договору пустить, –  неожиданно предложил молчавший до того десятинник устюжского владыки Иев Булатов.

– А опосля как? – повернулся к Иеву Глеб Иванович. – Великий князь за то нас по головке не погладит.

– А мы ничего супротив великого князя деять и не станем, – сказал Иев и пояснил: – На следующей седмице Великий день, а опосля  всенощной  все ужо разговляться зачнут.  По  разговению, ведомо, сон глыбокий, яко у ведмедя в берлоге. А вина и браги мы не пожалеем. Как мыслишь, Глеб Иванович? – обратился он к воеводе.

– Как ни мысли, а деять что-то надобно, – перекрестился Оболенский. –  С Богом. Токо чтобы отсель ни одно слово не вылетело, – обратился он к собравшимся, – и людей своих пущай каждый держит наготове, но до срока – ни-ни, дабы и мышка не услыхала.

Василий Юрьевич со своими людьми вошёл в Устюг беспрепятственно и был принят местной знатью с почётом.

– Чтой-то больно шибко лебезят, – заметил Фёдор Шлепогуб, – как бы, князь, худа не приключилось.

– Боятся вот и лебезят, – усмехнулся Василий. – Ты вели своим людям поглядывать.  А  после Пасхи уйдём к Вятке.

Вятчане были давними союзниками галичан, и в этот раз Василий Юрьевич  тоже рассчитывал на их поддержку. Собрать новое войско и проучить этого литовского выкормыша! И всё, всё ему напомнить. Пусть, как и она,  вспоминал Василий свою Зорьку, поболтается на верёвке. Он не знал, решится ли на такое действие, но представить Ваську в петле или перед повешением, когда тот по своему обыкновению  наверняка будет плакать и ползать на коленях, умоляя о пощаде, было приятно.  Это, вместе с  выпитым хмельным, доставляло некоторое удовлетворение, и не так уж тяжела становилась мысль о несостоявшемся  великом княжении, и о нынешнем незавидном положении, когда он, как медведь-шатун, бродит по лесам и болотам и нигде не находит пристанища.

Неделя до Пасхи прошла спокойно, местные бояре во главе с Оболенским относились к пришельцам с уважением. Все воины Василия Юрьевича были накормлены и напоены, и  размещены по тёплым избам. А Василий Юрьевич держал своё слово: его люди никого не грабили и не насильничали.

17 апреля, сразу  после провозглашения в храме  устюжским владыкой «Христос воскресе!»,  начались  разговения с вином, брагой и медовухой, продолжившиеся и после заутрени.  Местные бояре не жалели хмельного. Утром Светлого дня все галичане уже были в изрядном подпитии: кто, захмелев, спал, сморившись после Всенощной, а многие ещё продолжали праздновать. Василий Юрьевич вместе с воеводой Оболенским и прочими устюжскими боярами сидел в дворцовой трапезной  за богато накрытым столом. Все говорили  «Христос воскресе!», отвечали «воистину воскрес!», обнимались и целовались друг с другом. Василий Юрьевич,  внутренне усмехаясь, обнялся и с Оболенским.  И тут к нему подошёл Фёдор Шлепогуб.

– Христос воскресе! – сказал он Василию.

– Воистину воскрес! – ответил тот,  удивившись, так как они по этому случаю уже обнимались.

Но Шлепогуб с настырностью обхватил его и, ткнувшись носом возле уха,  шепнул:

– Крамола... Уходи.

И, покачиваясь,  сел за стол. Василий глянул  на Оболенского, искоса наблюдавшего за ним,  на которого до того мало обращал внимания, а теперь вдруг увидел, что он вовсе и не так уж пьян, как хотел казаться.  «Мразь!» – мысленно выругался Василий. Встал и, не спеша, пошёл из трапезной. В сенях  увидел  двух чужих воинов с оружием.

– Тебя, князь, проводить? – спросил один из них.

 По говору это был устюжанин.

– Да, голубчик, проводи, – согласился Василий.

А сам нащупал нож сзади на поясе, который всегда был при нём. И когда воин заботливо взял его под руку, намереваясь вести куда-то, всадил этот нож  в шею провожатого. Кровь брызнула ему в лицо, второй воин бросился к нему, но тут из трапезной с  криками и стуком опрокидываемых лавок выскочил Шлепогуб с саблей в руке.

– Уходи, князь! – крикнул он.

И рубанул сзади по наступающему на Василия воину.

– Уходи! – бросился он к входной двери. – На крыльце – наши!

Они выбежали на улицу. Там несколько воинов с лошадьми  ждали их. Василий с Шлепогубом вскочили в сёдла и поскакали к городским воротам.

– Где остальные? – на ходу спросил князь.

– Кажись, ужо посекли многих, – ответил ему один из воинов.

Они  подскакали к воротам, но те оказались закрыты. А сзади со свистом и гиканьем за ними уже гнались  устюжские воины. К счастью, подоспела небольшая группа галичан и сдержала первый натиск преследующих. За это время ворота отворили.  Князь Василий Юрьевич с Шлепогубом и десятком воинов бросились наутёк.  За ними гналось человек пятьдесят. Беглецы подскакали к Сухоне и остановились. Размякший от весеннего солнышка лёд на реке уже стронулся, кое-где льдины наползли друг на друга, образовав торосы, местами проглядывала вода.

– Сгинем...– со страхом сказал Шлепогуб.

Но выбора не было.

– Лови его! Лови! – услышал Василий сзади знакомый голос.

Обернулся и, увидев Оболенского, хлестнул коня. Тот заржал, прыгнул вперёд и тут же провалился по брюхо. Василий успел соскочить и побежал, как заяц сигая с льдины на льдину, то и дело проваливаясь ногами в рыхлый лёд, но всё-таки успевал выскочить и продолжал бежать, почти ничего не видя и не слыша вокруг, занятый лишь одной мыслью: только бы совсем не провалиться, только бы не провалиться... Сбоку кто-то закричал, прося о помощи, и голос вроде бы почудился Федькин, но смотреть было некогда. И лишь выбравшись  на другой берег, Василий, задыхаясь от бега и напряжения, сел на снег и огляделся. На противоположной стороне стояли устюжане, издевались, улюлюкали и смеялись над ним,  но выйти на лёд никто из них не отважился. Ещё несколько галичан следом за князем перешли Сухону, некоторые не совсем удачно – стояли мокрые. Шлепогуба с ними не было.

– А где Федька? – спросил Василий. – Кто-нибудь видал?

– Утоп, кажись... – ответил один из воинов и перекрестился: – Господи, прими душу его.

Василий усмехнулся: с Федькиной душой да к Господу? Нет, не к тому обратился христианин. Сердце его, особенно после гибели Зорьки, совсем очерствело, но  Федьку жалко было: теперь ведь и довериться будет некому.

Галичане отошли от Сухоны, в лесу разожгли костёр и обсушились. Спаслось всего двенадцать человек.  «Со мной – чёртова дюжина, – подумал Василий, – что же, начнём с этой дюжины». Несмотря на случившееся, уныния в нём не было.  Он уже не боялся ничего: ни Бога, ни смерти, ни ада – ничего. Осталась одна цель – отомстить  Ваське. А дальше? Дальше – как будет. И теперь он  знал, что  делать: надобно идти за вятчанами.

В конце весны Василий Юрьевич уже с  вятскими воинами пошёл к Костроме. Великий князь Василий Васильевич, узнав об этом, выступил ему навстречу. Противники подошли к реке и встали каждый со своей стороны, разделённые водным пространством. По реке ещё шёл лёд, начался разлив, и сблизиться для битвы не представлялось никакой возможности.

Великий князь подъехал к самой воде и остановился. С шуршанием и скрежетом по реке плыли льдины, влекомые быстрым течением, тыкались в берег, наползали друг на друга, образуя торосы. Дул северный ветер, было пасмурно и зябко.

«Может, это оно и к лучшему, – подумал Василий Васильевич, разглядывая галицкое войско, – может, Господь и сотворил эту препону, дабы уберечь нас от убивства».

В это время на другой стороне к воде подъехала группа всадников, и Василий Васильевич узнал в одном из них своего двоюродного брата. Василий Юрьевич тоже разглядел великого князя. «Мразь!» – подумал, стискивая челюсти, и рука его непроизвольно сжала рукоять сабли. Московитов было явно больше, но он непременно тотчас пошёл бы в атаку, ежели бы не разлив.  Однако приходилось терпеть и ждать.

Несколько дней противники стояли друг против друга.  Наконец, по здравому размышлению, каждый имея в голове своё, всё-таки заключили мир, по которому Василий Васильевич дал Василию Юрьевичу в удел Дмитров. Великий князь надеялся, что брат его  всё же одумается  и успокоится, а Василий Юрьевич рассчитывал, будучи в Дмитрове, пополнить свои запасы серебра и набрать ещё воинов.

Через месяц, дождавшись летнего пути, он покинул Дмитров и пошёл на Кострому, с дороги послав великому князю размётные грамоты с известием, что разрывает  договор. По пути к Костроме, в Ростове, Василий, несмотря на  увещевания архиепископа Ефрема о том, что это великий грех, отобрал у него церковную казну, сказав при этом богохульно:

– Грех-то грех, да ведь моим воям жрать надобно, а с тебя не убудет – ещё с людишек  лыка надерёшь.

Василий прожил в Костроме до санного пути, набирая людей в войско, а потом, зайдя ненадолго к младшему брату Дмитрию в родной Галич, направился к Устюгу. Тот крик воеводы Оболенского на берегу Сухоны не давал ему покоя: «Лови его! Лови!» Будто зайца... « Ну я тебе покажу «лови», – со злостью думал Василий Юрьевич. – Ты у меня выей саблю поймаешь!»

1 января 1436 года Василий Юрьевич подошёл к Устюгу. Устюжане, узнав о подходе галичан, затворились. Все устюжские воеводы и бояре понимали, что теперь пощады не будет, и готовились защищаться. Отправили посыльных в Москву с просьбой о помощи, но помощь так и не пришла. А по Москве поползли упорные слухи, что Дмитрий Красный хлебом и солью встретил брата в Галиче и что якобы от Шемяки были люди в полках Василия Юрьевича, и что все они заедино. Слухи эти пугали и Василия Васильевича, и Софью Витовтовну, уже побывавшую в плену у галицких и потому ненавидевшую их всех.

– Ты Шемяке веришь? – спросила она сына.

– Да как же, матушка, не верить, – в растерянности пожал плечами Василий, – ведь это он нас от Васьки оберёг.

– Нынче – вёдро, завтра – хмарь, – ответила Софья Витовтовна, – я бы поостереглась.

Великая княгиня заметно постарела: на верхней губе образовались старушечьи морщины, углы рта обвисли, и без того светлые глаза  совсем выцвели и взгляд их сделался ещё жёстче и повелительней.

– Ну гляди, –  сжала губы Софья Витовтовна.

На том разговор и закончился, но след свой  у обоих оставил.

Зимой 1436 года в Москву приехал Дмитрий Юрьевич Шемяка звать великого князя на  свадьбу. Он обручился с заозёрской княжной Софьей, весной прошлого года освобождённой устюжанами из полона Василия Юрьевича.

О  приезде  Шемяки великому князю тотчас доложили, и сразу же и у него, и  особенно у Софьи Витовтовны возникло подозрение – а не заманивает ли?

– Ты веришь ему? – опять спросила княгиня  сына.

И опять тот пожал плечами. Но после непродолжительного размышления согласился с матушкой, что надёжнее пока подержать Шемяку у себя, а тем временем выступить против Василия Юрьевича. Далее же – как Бог даст.

 

Шемяка остановился на своём московском подворье и, немного отдохнув после дороги, стал уже собираться в Кремль, как вдруг снаружи раздался какой-то шум, лязг оружия, и в сопровождении двух воинов в комнату вошёл Иван Старков.

 – Именем великого князя! – едва переступив порог, объявил он. – Мне велено ять тебя.

И слегка наклонившись к сидевшему на лавке Шемяке, добавил негромко:

– Не обессудь, голубчик…

Был Старков весьма неглупым человеком и понимал, что обстоятельства могут и перемениться.

– Что  содеялось, Иван Фёдорович? – удивился Дмитрий Юрьевич, не понимая происходящего.

Но Старков молча кивнул пришедшим с ним людям и отвернулся. Воины подошли и схватили князя за руки.

– Прочь! – попытался стряхнуть их с себя Дмитрий.

– Но-но, князь, не балуй, – сказал один из воинов и до боли стиснул Дмитрию руку.

– За что? – удивлённо посмотрел Дмитрий на Старкова.

Но тот стоял спиной к нему и не обернулся.

Вконец обескураженного Дмитрия Юрьевича  заковали и отвезли в Коломну под надзор всё того же Ивана Старкова.

 

Простояв под городом два с лишним месяца, Василий Юрьевич Устюг всё-таки взял. Воеводе Глебу Ивановичу самолично, как и хотел, снёс саблей голову, Иева Булатова с причастными к заговору боярами повесил, а своих пленённых воинов освободил.

С Устюга Василий Юрьевич пошёл к Вологде. Весной уже, по последнему льду, переправился через реку и остановился возле Нерехты.

Тем временем весть о заточении  Шемяки  дошла до Рузы и вызвала всеобщее возмущение.

– Наш Дмитрий Юрьевич Ваське  великий стол  на ладошке поднёс, а он!.. – негодовали все в городе.

Однако предпринимать что-либо не решались.

Вскоре о пленении Шемяки стало известно и в стане Василия Юрьевича.  В Рузу были немедленно посланы люди с призывом  к шемякинским боярам принять участие в войне против великого князя. Те согласились, и в конце апреля  дружина Шемяки в пятьсот воинов во главе с воеводой Акинфом Волынским пошла на помощь Василию Юрьевичу.

Тем временем Василий Васильевич во главе своего войска, дойдя до Ростова, остановился в княжеском дворце и заночевал в нём.

Было начало мая, светало уже рано, и великий князь проснулся вместе с рассветом. Открыл глаза, с недоумением посмотрел на  незнакомые оконца, но тут же всё вспомнил и сел в ложнице. Отыскав взглядом иконостас в углу, слез с высокой постели и, опустившись на колени перед образами, стал молиться. На душе было неспокойно. Вчера ему доложили, что шемякинский воевода Акинф Волынский с дружиной идёт к Ваське на помощь и, наверно, дошёл уже. Отправляя Шемяку в Коломну, ни Василий Васильевич, ни Софья Витовтовна вовсе не ожидали такого поворота событий. Да и все московские воеводы и бояре рассчитывали на лёгкую победу, ибо сила собралась немалая. Опять с великим князем был Иван Андреевич Можайский и родной брат Василия Юрьевича Дмитрий Красный, а также недавно пришедший из Литвы Иван Баба Друцкий с дружиной. Теперь же надо было думать, что делать далее, ибо присоединение отряда из Рузы к вятским полкам Василия Юрьевича силы обеих ратей выравнивало, и вовсе неясно было, кому достанется победа.

Во дворце уже не топили, и Василию Васильевичу, молившемуся в одной исподней рубахе, сделалось зябко. Он велел подавать одеваться. А потом, в одиночестве сидя за утренней трапезой, всё думал о предстоящей битве.

Великому князю шёл двадцать второй год. На его  лице образовалась мягкая русая бородка с усами, плечи раздались, а в движениях и голосе появилась уверенность уже привыкшего властвовать человека. Однако  у Василия Васильевича ещё часто возникали и сомнения, и тогда для принятия какого-либо важного решения ему требовалась помощь. Обычно эту помощь оказывала матушка Софья Витовтовна, но сейчас её возле не было. « Верно ли мы сделали, появ  Шемяку? – сомневался Василий Васильевич. – А ежели он приходил с чистым сердцем? И чего теперь делать?» Подумав, великий князь решил собрать воевод для совета. Но тут ему доложили о приезде из Москвы дьяка Алексея Полуектова. Его приезд обрадовал Василия Васильевича. Полуектов был человеком учёным, и  к его советам  прислушивался не только сам Василий, но и его матушка, и советы эти, если они исполнялись, как правило, всегда оказывались верными.

– От матушки нашей, княгини Софьи Витовтовны, низкий тебе поклон, князь, –  после приветствия сказал Полуектов.

Был он с узкой, клинышком, бородкой, черноволосый,  ликом тонок как  латинянин, а тёмные глаза хитрющие, всегда с прищуром, будто выискивают что-то.

– Как там, в Москве-то? – спросил Василий Васильевич.

– Слава Богу, все в добром здравии. Матушка Марья Ярославна о тебе, князь, шибко заботится: велела, чтобы ты ноги не застужал.

– Эко как! – представив свою нежную супругу, заулыбался Василий Васильевич. – Да отколь же в мае застуда? Вон на дворе теплынь какая. Ну говори, а ещё чего велено передать?

– А ещё матушка Софья Витовтовна сумлевается, верно ли содеяли, что Шемяку яли.

И Полуектов выжидающе посмотрел на Василия. А тот в свою очередь вопросительно глянул на него.

– Ну, а ты как мыслишь? – после некоторого молчания спросил Василий Васильевич.

– Твоя матушка, князь, думает, что Шемяку из темницы надобно выпустить, но не насовсем, а чтобы был под присмотром, и о том  немедля тайно донести Волынскому.

– А он поверит? – засомневался Василий Васильевич.

– А ежели ему весточку от Шемяки передать…

– Хитро, – задумался Василий. – Токо пока весточка эта туда-сюда по дорогам гулять станет…

– Да нет, князь, – остановил его Полуектов, – то письмецо  Шемякино у меня уже: матушка-княгиня надоумила.

– Вон оно что… – удивился,  а от сознания того, что это не им придумано, даже расстроился Василий Васильевич.

«Ну пошто это мне-то в голову не пришло… – с ревностью думал он. – Ведь так просто». Но тут же возникла мысль, что вместе с письмом от Шемяки Волынскому  можно ведь и своё послать. И переманить Волынского! И он, довольный собой, сказал об этом Полуектову.

– Умно, князь! – восхищённо цокнул языком дьяк, ожидавший этого очевидного предложения и ради удовлетворения княжеского достоинства специально оставленного им невысказанным. – Весьма умно! А я вот не додумался, – польстил он.

А про себя подумал, что князь всё-таки с годами умнеет и, даст Бог, совсем поумнеет. Сколько уже уговаривает он Василия Васильевича послать в Ярославль  наместника, а князя  ярославского взять в Москву. Чего мешкать? Пора силой прибирать все княжества, в кулак собирать православный народ – ведь просто так, за здорово живёшь, своё никто не отдаст.

 

– А у Васьки людей поболее нашего будет, – как бы между прочим заметил вятский воевода Семён Жадовский.

Он, князь Василий Юрьевич, Акинф Волынский и ещё несколько воевод сидели за столом в курной избе одной из деревенек в Ростовской земле. Печь в избе давно уже не топили, но копотный дух, въевшийся в брёвна, щекотал в носу у Василия Юрьевича, и он то едва сдерживался, чтобы не чихнуть, а то желал  это сделать, но никак не получалось.

– Ну и что, что более? – спросил он с раздражением. – Впервой что ли…

– А ежели исхитриться, – осторожно предложил  Жадовский.

В это время Акинф Волынский сидел  и сомневался: «А верно ли я дею? А вдруг что-то не так? А вдруг это письмо подмётное? Что тогда?» Два дня тому назад ему тайно доставили письмо от Шемяки и второе – от великого князя, в котором тот предлагал  во время битвы переметнуться на его сторону и клятвенно обещал, что Шемяке будут возвращены все его владения. И сам Шемяка писал о том же.

– Ну говори, – глянул на Жадовского Василий Юрьевич, – чего удумал?

– Взять перемирие, – решительно сказал Жадовский, – а самим ударить.

– Обманкой? – задумался Василий Юрьевич.

– А что, дело воевода бает, – поддержал Жадовского Волынский, решившись наконец.

И в этот момент Василий Юрьевич чихнул, сначала один раз, потом – второй, третий, и все разы с превеликим удовольствием.

– Так и быть, – сказал он, утираясь убрусом. – Токмо надобно послать такого человека, которому Васька бы поверил.

– А есть такой человек, – вмешался в разговор другой вятский воевода по прозванию Дятел. – Вчерась чернец один пришёл, с солеварни он. Монаху  поверят.

 В стане великого князя чернеца Александра Русана выслушали и на перемирие тотчас согласились, потому как ещё раньше было получено сообщение от Волынского о планах Василия Юрьевича. Галицких шпионов велено было не трогать – «пущай глядят», а в соседние селения были отправлены большие отряды как бы для сбора провианта. На самом деле они, пройдя несколько вёрст,  скрытно возвратились и стали в засаде.

 

13 мая  1436 года галицкое войско приблизилось к стану великого князя  и остановилось у речки Черех.  Тем же днём разведка донесла Василию Юрьевичу, что многие московиты отъехали на поиски провианта.

– Верно ли доглядели? – волновался Василий Юрьевич, расспрашивая  лазутчиков.

– Поехали на телегах и комонные, – подтвердили разведчики.

– Ну добро, –  немного успокоился Василий Юрьевич.

Но на душе было тяжко. Где-то, то ли в груди, то ли в животе, образовалось какое-то странное волнение, которое не давало покоя. Василий Юрьевич послал ещё разведку, она вернулась уже на закате и подтвердила, что большинство московитов разошлось, и в лагере великого князя осталось совсем немного воинов.

– Самое время ударить, – предложил Жадовский.

– Погодим до первого света, – возразил Василий Юрьевич, – пущай со сна разомлеют. Ступай, людей готовь.

Вышел из шатра и долго стоял, глядел на закат за лесом. Солнце уже спряталось за кромкой, но было ещё светло. С южной стороны дул ласковый ветерок, образовавшийся со вчерашнего дня, и злое комарьё, почуяв тепло, уже надоедливо пищало повсюду. Было тихо. И вдруг эту тишину пронзило звонкое: «Трень! Трень!» А за ним – нежное: « Тюи, тюи...»  Соловей! – узнал Василий Юрьевич и вспомнил свою Зорьку, как она всегда радовалась пению этой невзрачной с виду птахи.  Соловей, произнеся первые звуки, помолчал немного, будто определяя на верный ли лад  настроился, и опять сказал скромное: «Тюи, тюи...» Снова помолчал и вдруг залился чистой, прозрачной трелью, до звона в ушах отчётливо выговаривая каждый звук своей неуёмной песни. « Где-то ведь рядом совсем...» – подумал Василий Юрьевич, приглядываясь к зарослям сирени неподалёку. Но певца видно не было.

 В это же время его двоюродный брат Василий Васильевич, весь в напряжении, сидел на стульчике возле походного шатра и ждал, когда ему доложат о движении войск Василия Юрьевича. И тут тоже где-то в рощице пел соловей. И в этой же рощице и за ней стояли в томительном ожидании затаившиеся полки московитов. Все ждали команды.

На исходе короткой майской ночи, когда заря едва начала подсвечивать край небосвода, Василий Юрьевич проехал мимо своих выстроившихся полков и скомандовал негромко:

– С Богом!

Масса вооружённых людей, конных и пеших, перетекла холм и, наращивая ход, двинулось к лагерю московитов.

– Идут, князь! – подскакал к Василию Васильевичу Челядня.

– Далёко? – уже сидя на коне,  спросил князь.

– Скоро видать будет.

– Пора, – решил Василий Васильевич.

Взял из рук слуги большой рог и сам протрубил, созывая полки. И когда воины Василия Юрьевича навалились на немногочисленный передовой полк великого князя, предвкушая лёгкую победу, неожиданно случилось непредвиденное: перед ними, как домовой из подполья, вдруг возникла вся московская рать. Войско Василия Юрьевича дрогнуло, но выстояло.

– Не выдавай, братья! – призывал своих отчаянных вятчан воевода Дятел,  сражаясь в передних рядах. – Надерём ухи московитам!

– Вперёд! Вперёд! – подгонял Василий Юрьевич своих воинов.

Началась жестокая сеча, и, может быть, войско Василия Юрьевича выстояло бы, но тут вдруг дружина Шемяки под командованием Волынского   развернулась и с налёта ударила в тыл вятским полкам. Никак не ожидавшие такого поворота вятчане дрогнули и побежали.

– Измена, князь! Измена! – кричал Дятел, налево и направо рубя саблей, отбиваясь от наседающих московитов.

 Но какой-то воин сзади кинул  аркан и рывком сбросил воеводу из седла на землю.

  Войско Василия Юрьевича было смято и рассеяно. Началась погоня.

– Вон он! Вон он! – кричал Тоболин, указывая на скачущего впереди Василия Юрьевича.

– Стреляй в коня! –  догоняя Тоболина, приказал Друцкий одному из своих воинов.

Лучник пустил стрелу и попал в лошадиный круп.

– По ногам, мать твою! По ногам! – заругался на него Друцкий.

Воин опять выстрелил и попал коню в ногу. Тот  захромал, но понукаемый всадником продолжал скакать, с каждым шагом  замедляя движение. Первым Василия Юрьевича  догнал Тоболин.

– Сдавайся, князь, – крикнул он.

– А ты  возьми! – рявкнул Василий Юрьевич и, обернувшись, сделал выпад своей длинной саблей.

Тоболин едва увернулся. В этот момент на князя набросили аркан,  Василий Юрьевич резким ударом перерубил ремень аркана. Однако тут же сразу несколько арканов опутали его и стащили на землю. Но и лёжа он продолжал размахивать саблей, и простые воины, видно, уважая княжеское достоинство, лишь суетились вокруг, не отваживаясь на решительные действия. Спешившиеся Тоболин с Друцким, улучив момент, насели на князя, схватили за руки и заломили их за спину. Но даже и в этом положении Василий Юрьевич продолжал сопротивляться, и воеводы едва удерживали его.

– Чего вы встали? – прохрипел на своих воинов Друцкий. – Да вяжите его, вяжите!

 И добавил матерно.

Наконец Василию Юрьевичу связали руки, и он, обессилевший от борьбы, затих, лежал, тяжело дыша. Тоболин с Друцким подняли его.

– Что, Бориска, заработал свои сребреники? – зло глянул Василий Юрьевич на Тоболина и презрительно усмехнулся.

Посмотрел на незнакомого ему Друцкого:

– А это что за гусь с тобой?

Никакого страха на лице князя заметно не было.

– Ежели ты, Василий Юрьевич, будешь лаяться, я велю заткнуть тебе глотку, – предупредил его Тоболин.

– Мразь! – бросил ему князь.

Тоболин весь побелел от такого оскорбления, но выполнить свою угрозу всё-таки поостерёгся: чёрт их знает этих братьев, как у них далее всё обернётся.

Василия Юрьевича привели к шатру великого князя, но Василий Васильевич не пожелал говорить со своим братом. Он лишь издали глянул на него и бросил Тоболину:

– Заковать.

Василия Юрьевича заковали в цепи и с многочисленной охраной отправили в Москву. Следом за ним везли и пленников, среди которых были двое ненавистных москвичам вятских воевод: Дятел и Жадовский. При проезде через Переславль чернь потребовала выдать им пленников. На растерзание толпы был отдан Жадовский,  Дятла же прилюдно повесили в Москве. А о судьбе Василия Юрьевича  у Василия Васильевича возникли расхождения с матушкой.

– Надобно извести его, – сказала Софья Витовтовна сыну, – раз и навсегда.

– Душа человеку Господом дана, – засомневался  богобоязненный Василий Васильевич, – какое моё право лишать его?.. Да и брат он мне.

– Хорош брат, – возразила княгиня, – хужее татарина.

 Сына ей убедить не удалось, и Василий Васильевич пошёл по уже знакомому  для него и хорошо накатанному  константинопольскими правителями пути, когда Господом данную душу никто не трогает, однако свободы действия человек  лишается навсегда.

21 мая 1436 года князь Василий Юрьевич по приказу великого князя, двоюродного брата своего, был ослеплён и посажен в темницу. После чего он получил  прозвище Косой.                           

 

 

 

 

 

                                    

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                      ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

                                              ГЛАВА 30

 

По устранению с политической арены князя Василия Юрьевича на Руси установилось относительное затишье. Дмитрию Юрьевичу Шемяке были возвращены все его прежние уделы, а Дмитрий Красный, однажды поклявшись на кресте, никогда потом клятвы своей не нарушил и всегда был союзником Василия Васильевича.

Проблема появилась в религиозной сфере. После смерти Фотия   митрополитом Руси был наречён рязанский епископ Иона, который и исполнял  митрополичьи обязанности. Но  патриархом Иосифом II Иона утверждён не был. Вместо него митрополитом «всея Руси»  в 1433 году  назначили Герасима, против которого выступала Москва. Поэтому в ведении Герасима оказались лишь южные и некоторые западные земли с православным населением, большей частью находившиеся под властью татар и Литвы. Однако в 1435 году литовский князь Свидригайло якобы за измену сжёг на костре Герасима, и митрополичье место  освободилось, что позволило Ионе в 1436 году  поехать в Константинополь уже для официального поставления на должность высшего иерарха Руси. Но поездка оказалась неудачной: по прибытию в Константинополь Иона узнал, что там уже избран митрополит на Русь. И этим выбранным оказался грек Исидор, высокообразованный иерарх  греческой православной церкви, вместе с тем  благосклонно относящийся к унии (союзу) между восточной и западной церквями.

 К этому времени усилилось давление турок на Константинополь: войска султана стояли уже напротив города, на другой стороне Босфорского пролива, а казна императора Византии Иоанна XIII Палеолога была пуста, и необходимое количество воинов для защиты нанять было просто не на что. Русь же вносила  значительный  вклад в патриаршую казну, и в любом случае материальной пользы  от митрополита грека  для Константинополя  было  больше, нежели от русского. Но в основном греки надеялись на  помощь Европы. Предполагалось, что в случае унии православной церкви с католической, о чём должны были договориться  обе стороны на соборе в Ферраре,  созванном папой Евгением IV, Константинополь получит весомую помощь от католиков. Исидор же как раз более всего и подходил на роль представителя Руси, потому что являлся сторонником унии. Однако и среди самих католиков не было единства. Ещё в 1431 году папой Мартином V в Базеле был уже созван собор, который  поддерживался большинством монархов, и продолжал  работу вопреки воле нового папы Евгения IV. В 1433 году по просьбе императора Иоанна Палеолога Исидор ездил в Базель с попыткой договориться о переносе собора в Феррару.

 

Иона вместе с митрополитом Исидором вернулся в Москву весной 1437 года на Светлой неделе.

В город въезжали тихо и скромно: ни встречающих, ни скоплений народа, ни звона колоколов, хотя Иона ещё загодя послал людей к великому князю, чтобы упредить его о прибытии нового митрополита. Сам Иона, несмотря на ласки и извинения патриарха Иосифа, был уязвлён отказом ему в митрополичьем месте, но за долгую дорогу с этим успел смириться и положился на волю Господа. К тому же новый митрополит произвёл на него сильное впечатление. Исидор говорил на многих языках, в том числе и на русском, и дорогой, беседуя с ним, Иона поражался обширным знаниям этого человека. Не было ни одного вопроса, которого бы Исидор не знал, и Иона зачастую чувствовал себя перед ним как ученик перед учителем. Однако когда речь заходила о душе, о вере православной, ощущалась в словах Исидора какая-то корябинка, как бы заусенчик на ноготке, который, ежели гладить в одну сторону, то вроде бы и не мешает, а вот ежели в другую – то царапает. А что царапает – не понять.

Митрополит смотрел в маленькое оконце кареты на лица  русских и думал о том, что, может быть, Господь поможет ему направить этот странный, полудикий народ на путь истинный, путь к вере единой и неделимой. Ещё будучи на Базельском соборе, Исидор убедился, что все споры об обрядовых сторонах веры есть не что иное, как стремление двух церквей сохранить или расширить свои владения, и что к истинной вере это не имеет никакого отношения. « Господь ведь един для всех христиан, – думал он, – и разве суть веры заключается в выяснении, что правильнее вкушать при обряде причастия: опресноки или квасной хлеб? Или спор о чистилище? Или как объяснять исхождение Святого духа – только от Отца или от Отца и Сына? Какое отношение к истинной вере имеют все эти наши мирские споры?»  Слушая диспуты обо всём этом, Исидор задал себе тот же вопрос и тотчас ответил: « Никакого». И теперь, глядя  на русичей за оконцем, он опять вспомнил ту же мысль и опять ответил себе: «Никакого». А потому надо действовать, как ему заповедано. Исидор искренне верил, что в том и есть его предназначение.

Перед приездом митрополита у Василия Васильевича состоялся разговор с матушкой. Софья Витовтовна, узнав о скором прибытии Исидора, сама пошла в покои сына.  Тот в это время как раз совещался с Андреем Голтяевым и дьяком Полуектовым по поводу предстоящей встречи митрополита.

– Отвезли стоко серебра... – по бумагам считал дьяк Полуектов, называя денежные суммы, отправленные в Константинополь с Ионой.

– А получили дулю, – вставил Голтяев.

И тут вошла Софья Витовтовна.

– Они и живы  токмо с нашего серебра, – заметила она, сразу поняв суть беседы.

– Патриарх  от Господа... – осторожно возразил Василий Васильевич.

– Патриарх тоже человек, – глянула на сына Софья Витовтовна.

– Вы пока ступайте, – рукой показал Василий Васильевич Голтяеву и дьяку, не желая, чтобы они слышали его разговор с матушкой.

Те, поклонившись, поспешно вышли. Все бояре побаивались Софьи Витовтовны, зная, что великий князь часто принимает решения по её подсказке. Вот и теперь, посоветовавшись с матушкой, Василий Васильевич велел никаких особых почестей новому митрополиту не оказывать.

Карету Исидора остановили саженях в тридцати от Красного крыльца, и он, в сопровождении мальчиков-служек и священников, следовавших за ним, вынужден был пешим пройти это расстояние.  И на крыльце вместо великого князя стояли два боярина, в годах уже. «Отместка за непоставление Ионы, – понял Исидор и внутренне усмехнулся:  – Глупо. Но и хорошо, потому как это действие людей весьма бесхитростных».

Бояре  провели его в палату, в которой на возвышении в тронном кресле сидел великий князь, а  десятка полтора князей и бояр разместились на лавках у стены.

– Милостью Божьей митрополит всея Руси Исидор! –  торжественно объявил распорядитель приёмов.

Василий Васильевич, не вставая, сделал  лёгкое движение головой, которое могло означать и поклон, и просто принятие к сведению сказанного. Исидор остановился посреди залы, разглядывая князя.  Оценил мельком: «Совсем юный ещё...» А Василий Васильевич, тоже поглядев на митрополита, подумал, что человек этот не прост: глаза как у дьяка Полуектова и ликом такой же, только нос побольше, и клювом, как у вороны. Исидор широким жестом перекрестил всех находившихся в палате и произнёс по-русски, но с заметными искажениями:

– Его святейшество  милостью Господней Вселенский патриарх всех православных народов, велел мне, рабу своему, вручить тебе, великий князь, грамоты.

Голос у него был слегка глуховат, но как-то по-особому проникновенен и убедителен.

Исидор подошёл и  подал Василию Васильевичу бумаги. Тот взял их и передал Полуектову. Всё это начинало походить на обычный приём послов, что было совсем не по сердцу глубоко верующему Василию Васильевичу. И он, зная, что матушка с супругой следят за происходящим из тайной комнаты, всё-таки  встал, подошёл к митрополиту и, когда тот благословил его, приложился к руке грека. Однако исполнено это было лишь ради успокоения собственной души.

 В  первый день  никакой любви между великим князем и митрополитом так и не образовалось. Но великой княгине, выросшей в Литве, Исидор приглянулся. В нём за версту чувствовались европейский лоск и образованность, чего так недоставало всем  русским боярам.

На следующий день в Успенском соборе состоялась служба, которую вёл новый митрополит. Вёл умеючи, со всеми полагающимися молитвами, упомянув всех русских святых, что весьма понравилось и боярам, и епископам, внимательно слушавшим митрополита. Вскоре после этого Исидор был зван в Кремль, где состоялась первая ознакомительная беседа  митрополита с великим князем и Софьей Витовтовной.

– Так случилось, – объяснял Исидор Василию Васильевичу, – что посланный тобой епископ Иона прибыл в Константинополь уже после решения нашего патриарха.

Слово «нашего»  митрополит выделил особой выразительностью голоса и при этом глянул на князя, а потом на Софью Витовтовну. Отметил: «Набелена, нарумянена, однако годы уже не скроешь – старуха. Но по взгляду видно – не дура и властная. Пожалуй, она и правит сыном».

– Всё совершается по воле Господней, – продолжил Исидор, – все мы люди грешные и не ведаем, что правильно, а что лишь кажется нам правильным, но на самом  деле исходит от лукавого. Да простит  Господь  упоминание скверны этой. И мне тоже неведомо, как было бы правильнее, но Господь решил, и я с великой благодарностью покоряюсь воле его, сожалея о трудах и хлопотах досточтимого Ионы, и всем сердцем, государь, понимаю и твоё расстройство от несовпадения с желаемым. Но заверяю, что приложу все силы свои и старание к утверждению веры православной на благо святой Руси и народа её.

Говорил Исидор гладко, ровно, будто по бумажке читал, и слова его были убедительны.

После этой встречи состоялись и последующие, и вскоре великий князь и Софья Витовтовна не только уже внешне, но и внутренне согласились с нахождением грека Исидора на русской митрополичьей кафедре. Вслед за ними признали митрополита и все русские архиереи.

Больше месяца Исидор, вникая в дела своей митрополии, не заводил никаких разговоров о предстоящем соборе в Ферраре. Впервые сказал он об этом на застолье в честь праздника Святой Троицы. О соборе Василий Васильевич и раньше слышал от Ионы, но как-то не придавал этому  особого значения, подумав, что латиняне спокон веков что-нибудь да замышляют против православия. Ну и пущай замышляют: Русь как стояла на вере своей, так и стоять будет. И никакому папе не сдвинуть её! Поэтому слова митрополита о том, что ему, Исидору, придётся ехать в Италию, Василия Васильевича удивили.

– Зачем? – спросил он.

Митрополит сидел справа, рядом. Вина он почти не пил и был трезв, а Василий Васильевич уже захмелел немного,  однако сообщение митрополита заставило его насторожиться.

– Это будет очень важный собор, – сказал Исидор. – Возможно, на нём решится судьба всех христиан. Господь наш, Иисус Христос, заповедал нам любовь и прощение,  и грех великий на наши головы, что две общины  веры христианской до сих пор разделены  частным неустроением.

Василий Васильевич  благоразумно разговор этот далее продолжать не стал, решив выяснить все подробности у Полуектова, который был знатоком в таких делах. А Исидор, мельком глянув на князя, подумал, что юнец этот и соображает уже кое-что, и потому надо быть осторожным. Даст Господь,  империя будет спасена и наконец-то наступит христианское единение.

– Ты вот поведай мне обо всём, –  вечером пытал Василий Васильевич дьяка Полуектова, – что за собор? Зачем? И пошто нам надобно на него ехать?

– Дело в том, князь, что турки вот-вот возьмут Царьград... – начал Полуектов.

– Да Господь с тобой, – перекрестился Василий Васильевич, – что ты такое баешь?

– Прости, князь, но так оно и есть. У императора Иоанна ни войска нет, ни денег, вот он и идёт  на поклон к латинам.

И дальше дьяк в подробностях рассказал обо всём Василию Васильевичу.

– Так что ты посоветуешь? – внимательно выслушав, спросил князь. – Пущай едет или?..

– На то, Василий Васильевич, твоя воля, –  попытался увильнуть  Полуектов.

– Нет, ты уж сказывай, – настоял князь.

– Ежели он и взаправду думает так, как бает, то что ж, худа от того не будет. Но токмо сдаётся мне, княже, что не договаривает митрополит. Не просто так  он  на собор в Базель ездил и к папе приятственность обнаружил.

После этого разговора у Василия Васильевича опять возникло недоверие к Исидору. Однако тот, начав с великой княгини, которая, несмотря на разные негативные толки, всё-таки благоволила ему,  сумел переубедить